«За отряд улетевших уток, / за сквозной поход облаков / мне хотелось отдать кому-то / золотые глаза веков…» (Н.Асеев)39.
Николай Степанов:
«Двух бокалов влюбленный звон / Тушит музыка менуэта. / Это празднует Трианон / День Марии Антуанетты» (М.Светлов)40.
Вячеслав Завалишин:
«В рыжих травах гадюки головка / Промелькнула, как быстрый укол, / Я рукой загорелой винтовку / На вечернее небо навел» (Н.Тихонов); «Я любил ветер верхних палуб, / Ремесло пушкаря, / Уличные скандалы / И двадцать пятое октября» (И. Эренбург); «Мы в походе не спим недели, / Извелись от гнилой воды; / Наши волосы поседели / От своей и чужой беды» (А.Сурков)41.
Николай Вильям-Вильмонт:
«Середина нынешнего века, / Втиснутая в ямбы и гранит / Жесткими руками человека / Что-то первобытное хранит» (А. Межиров)42.
Последний случай снова сплетает поэтику и политику, когда примстившееся сходство «интонации», тематические якобы переклички (включающие полемику) и другие сближения обладают зловещей силой и заставляют доброжелателей выгораживать тех, кто запятнан реминисценцией. Так было, когда тень «Моих читателей» упала на стихи безупречно-советского Виктора Гусева:
При чтении этих стихов Гусева приходят на память стихи певца русского империализма, Гумилева, написанные на «аналогичную тему». В данном случае не важно, задавался ли Гусев целью противопоставить немощной теме, развернутой предельно себялюбивым певцом русского фашизма, великую тему нашей жизни, нашей гордости и нашей славы, или он этой целью не задавался. Важно то, что это противопоставление получилось. Тема у Гумилева – бледная, немощная, несмотря на все попытки оживить ее. Тема Гусева – яркая, красочная тема. Мы не говорим здесь о качестве талантов. Но мы должны сказать, почему бесцветна, нежизненна тема у Гумилева и почему многоцветна, полнокровна тема у Гусева. У Гумилева тема бесцветна потому, что отражает идеологию квасного националистического хвастовства тем, что он тоже на канонерках читал стихи43.
В этом случае пришлось целую статью посвятить неуместности самого совместного называния двух имен44.
Таким образом, не только цепкой или рассеянной памятью стихотворцев, не только солидаризирующимися и полемизирующими, но и усилиями этих (и целого ряда других) «вычитывающих» в русской и советской поэзии (как в поэзии после Гумилева, так и в поэзии до него45) создавался некий обширный «quasi-гумилевский текст».
