Действительное становление этого смысла, согласно Канту, не является нашей заслугой, ибо высшее благо находится «не в нашей власти», а возможно только благодаря «дополнению к нашей неспособности».[731] Такую квалификацию — «пока нет» в плане отношения к историческому будущему, «но завтра будет», как мы это наблюдали у Блоха, — Кант отвергает. Решающей причиной является то, что Кант, при всей своей вере в прогресс, не мог симпатизировать такой модели, как у Блоха, так как в этом случае, «старшие поколения трудятся в поте лица как будто исключительно ради будущих поколений, а именно для того, чтобы подготовить им ступень, на которой можно было бы выше возводить здание, предначертанное природой».[732]
Для Канта индивидуум обладает как конкретной свободой, так и высшей ценностью и таким достоинством, что вопрос о возвышающемся над смертью смысле есть вопрос о сохранении целостности индивидуума. Канту необходимо было либо оставить без ответа вопрос о смысле, либо же заявить, что смысл индивидууму дан богом.[733] Что история якобы может получить свой смысл вне человеческого ума, в этом утверждении Кант не видит приемлемого ответа.
Было бы недоразумением полагать, будто он стремился доказать и сделать понятным бога и бессмертие. Для Канта прочно установлено только то, что тот, кто следует моральному закону со всеми его требованиями к действующему сознанию, попадает в мир, в котором существует надежда, что вопрос о смысле человеческого существования, несмотря на богатый опыт неудач, а также ввиду наличия смерти, не остается без ответа. Поскольку Кант в отклонении постулатов о существовании бога и бессмертии души видел сомнительность моральности и свободы, то относительно бытия бога и бессмертия он мог сказать: «я настаиваю на этом и не позволю отнять у себя этой веры».[734]
«Может возникнуть сомнение: будет ли в отсутствие души существовать время или нет?» — писал Аристотель. И отвечал: «… если не может существовать считающее, не может быть и считаемого, а следовательно, ясно, что [не может быть] и числа…».[735] Сформулировав иначе, можно сказать: там, где нет считающего субъекта, нет сознания,
Быть во времени означает для всего сущего «претерпевать» от времени, ибо «время имеет над ним власть» и в известной степени представляет собой отрицание, охватывающее собой все. Поэтому Аристотель мог сказать: «Вещи… точит время». Оно заставляет все устаревать и гибнуть, оно истощает все и все в нем забывается. «Время само по себе… причина уничтожения».[739] Способ, каким «существует» время, есть отличительная его черта, как отмечает Аристотель, и она позволяет понять, присуще ли время сущему или не сущему:
Что время или совсем не существует, или едва [существует], будучи чем-то неясным, можно предполагать на основании следующего. Одна часть его была, и ее уже нет, другая — будет, и ее еще нет; из этих частей слагается и бесконечное время, и каждый раз выделяемый [промежуток] времени. А то, что слагается из несуществующего, не может, как кажется, быть причастным существованию. Кроме того, для всякой делимой вещи, если только она существует, необходимо, чтобы, пока она существует, существовали бы или все ее части, или некоторые, а у времени, которое [также] делимо, одни части уже были, другие — будут и ничто не существует.[740]
На это различие проявления времени, на это колебание между существующим и не существующим обратил внимание Августин и попытался его решить. Он говорил о современности как о том мостике, в виде которого только и существуют прошлое и будущее:
