Жить в мире, в котором правит случай, значит жить экспериментально и гипотетически. Все имеет значение лишь пока существует, и обо всем можно составить представление, будто оно могло быть и иным, — это опыт «человека без свойств» из цитированного нами романа Роберта Музиля. «Бог, — писал он, — создает мир, думая при этом, что сошло бы и по-другому».[834] Для Музиля четко установлено, что в мире, в котором все познается исключительно контингентно и гипотетически, в котором ничто не признается абсолютом, ни истина, ни категорический императив не могут сохранить свое значение, а подавление человека человеком безгранично. Подспудно эта проблематика ставит перед ним вопрос об arche как вопрос о самой важной, «решающей» мысли.[835] Там, где о человеке невозможно говорить ни как о сознательном разумном существе, ни как о твари божьей, возникает опасность того, что политика займет место философии и религии. И тогда она в качестве их эрзаца должна будет ответить на вопрос о смысле человеческого существования и предложить осязаемую утопию, которую не сможет осуществить, поскольку та выходит далеко за границы возможностей политической власти. Конечно, и философия подвержена такой же опасности — не устоять перед соблазном утопии, тем не менее она знает границы своих собственных проектов, поскольку постоянно вопрошает о своем обосновании. Постановка вопроса об arche противоположна политическому ответу на поиск смысла истории как индивидуального и универсального притязания на истину и смысл, благодаря которому любой ответ, любой поступок оказывается оправданным в своем собственном притязании. Может ли быть без такого рода притязания истина и смысл жизни для каждого отдельного человека или истина и смысл для всех вместе? Поставить вопрос об истине и смысле, а не просто твердить о своем намерении, означает для философии найти свой фундамент и новое восприятие arche. Если ответы, дававшиеся на этот вопрос, не удовлетворяют, а пренебрежение вопросом об arche нельзя посчитать за ответ, напротив, именно это делает очевидным кризис философской мысли, то не остается иного выбора, как сделать новую попытку. Может быть, тот кризис, в котором находится философия, этот разрыв метафизики со своим вопросом об arche, есть не столько кризис философии, сколько утрата способности к философскому мышлению?
