Потом он перевёл взгляд на Киру, внутри у которой с каждой секундой рос, становясь всё оглушительнее, всё нестерпимее, звонкий трепет тревожного предчувствия. Все части её тела стали будто бы намного легче; в животе поселилась наэлектризованная пустота.
Лучезар сделал шаг назад, резким движением выдернул из круглого праздничного каравая, который должен был поднести гостям его почтенный отец, длинный хлебный нож с деревянной ручкой — обнажённая сталь ударила по глазам молниеносным бликом — прежде чем кто-либо из присутствующих успел осознать происходящее, Лучезар со звонким стуком положил нож на пол прямо к ногам Кирочки.
Крайнее изумление отразилось на лицах всех членов общины. По живому кольцу, сомкнувшемуся вокруг гостей, волной прокатился неопределённый испуганно-жалобный вздох.
— Лучезар! — сорвавшись со своего места в кольце и выскочив вперёд, в панике выкрикнула Златояра, — Он не ведает, что творит! Ему всего пятнадцать лет! — срывающимся голоском запричитала она, обращаясь к Кирочке, — Он ведь как брат мне теперь стал, я как о родном о нём пекусь… Прошу вас, отдайте этот нож мне…
Некоторое время Кирочка стояла в нерешительности; она не имела ни малейшего представления о том, что ей надлежит делать. В первый момент она, конечно, не собиралась поднимать брошенный нож, но по мере того, как Златояра подбиралась всё ближе и ближе к нему, тянулась к рукоятке своими бледными тонкими руками, в душе Кирочки уверенно назревал протест; причитания блондинки были ей неприятны, да и большинство странных обычаев общины не вызывало у неё тёплого отклика.
— Насколько я поняла, — произнесла она прежде чем наклониться за ножом, — это подарок, и теперь только я решаю, как мне им распорядится.
Солнечные шаманы потрясённо молчали. Лучезар стоял, глядя в пространство; гордое юное личико его было бледно.
— Понимаешь ли ты, сын, что это для тебя означает? — раздался в гнетущей тишине громовой голос Верховного Шамана.
— Да, отец, — тихо ответил юноша. Он опустил голову; широкая золотая прядь соскользнула как лента, заслонив половину его лица.
— Но это же немыслимо… Это… это… ужасно! — Беспомощно всплеснув руками, Златояра горестно всхлипнула.
— Одумайся, брат, — строго сказал Светозар.
— Оставьте его. Пусть он сам сделает свой выбор.
Как на выстрел все обернулись в сторону произнёсшего последние слова. Это нарушил своё молчание сребровласый старик, тот самый, что отпирал и запирал ворота замка, топил печи, мёл лестницы, мыл полы, стёкла, стены и делал много другой тяжёлой неприятной работы. Во время длительных трапез он безмолвно следил за порядком на столе. Приносил и уносил глиняные чаши, разливал морсы и настойки. Много лет он прожил, не произнеся ни единого слова, ему запрещено было разговаривать с «чистыми» детьми Священного Солнца, и от долгого молчания голос старого слуги был скрипучим и страшным.
— Я о своём выборе не пожалел ни разу, — продолжил он, тяжело и надрывно откашлявшись, — Я встретил свою единственную женщину много-много лет назад. Её звали Элайза Грэйн, и она была «серым» лейтенантом. Когда я увидел её, моё сердце забилось сразу по всему телу, размножилось, разлетелось на тысячи осколков. Я понял ясно, что если она не станет моей, то жизнь не будет иметь никакого смысла, будет пустой и напрасной, вся, до самого конца, что бы ни происходило вокруг, и кто бы ни находился рядом. Мне тогда только исполнилось семнадцать лет, и я знал, что меня ждёт…
Старик, устав говорить, прервался. В груди у него что-то зловеще заскрипело. Он откашлялся снова и продолжил говорить, ещё глуше, ещё страшнее. Звуки, которые неохотно выпускало на волю его иссохшее горло, расправлялись, летели, настигали внезапно притихших людей, вея на них холодом, безнадёжностью, смертью — словно неожиданно разверзлась посреди огромного зала забытая могила.
— Несмываемое клеймо «блудник», долгие годы позора, всеобщее презрение, вся самая тяжёлая и чёрная работа, может быть, даже смерть — вот что обещала мне единственная ночь, проведённая в объятиях возлюбленной. Настолько скверной, непозволительной, недопустимой кажется нашему солнечному народу связь без будущего, без привязанности, и с женщиной, у которой она, эта связь, не первая и не последняя. Они не подают вам руки… — Старик обернулся и посмотрел на Билла. — Потому, что они не признают никаких обычаев кроме своих, и невыносимо горды тем, что сами свои же обычаи исполняют. И какое бы великое добро вы ни сделали для них, какой бы подвиг ни совершили, они будут вас благодарить в глаза, но на душе у них будет одно — презрение к вам, бесконечное презрение к детям Тёмного Неба, к вашим мерзким обычаям, поощряющим насилие над животными, чревоугодие и неразборчивый блуд…
Старик снова замолчал. Скрипучий рвущий нутро кашель согнул его. Но он нашёл в себе мужество говорить дальше. Билл и Кира чувствовали, с каким трудом даётся ему каждое слово.
