– Эти? – по-прежнему улыбается парень. – Толстяк – Дюк Эллингтон, а тот, что поменьше, – Вольфганг Амадей Моцарт. Это наши самые великие пианисты, которым только здесь удалось встретиться и поспорить о своём замечательном инструменте… Жаль, что у нас тут тишина, нет музыкальных инструментов, и они не могут поиграть друг для друга.
– А как же остальные знаменитые пианисты – Лист, Горовиц, Рихтер? – вспоминаю неожиданно.
Но мой спутник ничего не отвечает и идёт дальше.
– Скажи, а где тут, – снова вспоминаю, – Джон Леннон и Джордж Харрисон?
– Кто тебе нужен, скажи точно, – парень замедляет шаг и по-прежнему не перестаёт улыбаться.
– Нет, об этих чуть позже, – смущаюсь и машу рукой, – сейчас мне нужен лишь Армстронг.
– Погляди вперёд. Видишь группу под высоким деревом? – он указывает пальцем. – Там все джазовые музыканты.
– Как твоё имя? – решаюсь, наконец, спросить, чувствуя, что он сейчас исчезнет.
– Орфей…
Великого джазового трубача Луи Армстронга видно издалека. Невысокий полный смешливый старик в центре небольшой компании рассказывает что-то весёлое и непрерывно размахивает руками. При моём появлении все замолкают и принимаются с любопытством разглядывать меня.
– Здравствуйте, – вежливо раскланиваюсь со всеми, – простите, что отрываю вас от беседы, но мне хотелось бы поговорить с господином Армстронгом.
Армстронг минуту размышляет, изучая меня долгим взглядом, потом пожимает плечами:
– Ну что ж, если мистеру угодно пообщаться, то я не возражаю. Времени у меня теперь хоть отбавляй.
Мы отходим в сторону, и мне почему-то не хочется начинать первым. Жду, пока заговорит старина Луи.
– Как ваше имя, молодой человек? – спрашивает он.
– Даниэль Штеглер. У меня к вам одно очень занятное предложение, господин Армстронг…
– Не нужно так официально. Зовите меня Сатчмо, так мне привычней. Этим именем меня называли друзья и газетчики там… – он неопределённо машет рукой в сторону, и в глазах у него вдруг вспыхивает чёрными молниями такая тоска и безысходность, что у меня перехватывает дыхание.
Но, наверное, это хорошо, потому что легче будет вести дальнейшую беседу.
– Скажите, мистер Сатчмо, вам хотелось бы вернуться в мир живых, где вы смогли бы снова взять в руки трубу и исполнять музыку?
Старик отвечает не сразу, но лицо его по-прежнему печально:
– Зачем вы спрашиваете об этом? Вам хочется сделать мне больно?
– Вовсе нет! Просто сейчас появилась такая возможность, – внимательно смотрю на него, но лицо Армстронга безучастно. – Если не возражаете, немного расскажу.
Он молча кивает, и впервые в его глазах появляется светлая искорка интереса.
– Я прибыл к вам из… из мира живых. И вернусь туда спустя некоторое время. Сейчас у нас появилась возможность переселения души умершего в новое тело, чтобы она продолжала существовать снова там, где привыкла. Как будто человек родился заново. Не спрашивайте, как это делается, потому что тонкостей не знаю, но такое существует в действительности…
– Я что-то уже слышал об этом, – кивает головой Армстронг, – у нас здесь ходят разговоры о воскрешении – это можно так называть?.. Напрасно считает кто-то, что загробный мир сильно отличается от того, что там… у вас. Те же сплетни и слухи. Может быть, грубости, зависти и возможностей сделать подлость друг другу меньше, но… есть, – он внимательно оглядывает меня с головы до ног и недоверчиво спрашивает: – А почему я должен верить, что вы оттуда? Как вы это сможете доказать?
– Никак. Просто мне отпущено совсем мало времени находиться здесь, и я скоро исчезну, то есть, вернусь к себе. Но прежде мне необходим ваш ответ – согласие или отказ. Захотите ли вы снова оказаться в мире живых или нет? Вам остаётся только поверить на слово. Вы ведь ничего не теряете. Да и для чего мне нужно было рисковать, искать вас и предлагать такие вещи, если бы мы не могли ничего сделать?
И снова Армстронг замолкает, лишь неторопливо идёт по полю, стараясь не топтать цветущие ромашки. Чувствую, торопить его не нужно, потому что моё предложение – полная неожиданность.
– Даже не знаю, что ответить. Всё это странно и необычно, – бормочет он, и хрипловатый его голос еле слышен, – но… почему я?
– Не понял?
– Почему вы предлагаете именно мне вернуться в мир живых?
– Вы, мистер Сатчмо, великий музыкант, – развожу руками, – и, если вы вернётесь к своему творчеству, то всем будет от этого только радость – новые песни, новые шедевры…
– Перестаньте, ради бога, – Армстронг отмахивается от меня, как от назойливого поклонника после концерта, – я не самый великий музыкант на свете, все это прекрасно понимают. Кроме джаза есть и другая музыка, не менее прекрасная. Но я повторяю вопрос: почему именно я?
– Я люблю вашу музыку, – делаю ударение на слове «я» и вспоминаю слова профессора Гольдберга, но мой собеседник недоверчиво косится на меня:
– И что же вам, мистер Штеглер, особенно нравится в моих работах? – и пока я соображаю, как выкрутиться, прибавляет: – Лучше не лгите, а говорите правду.
