— На, держи! Она мне надоела.
Я стянула с себя куртку и швырнула ему. Исак изумленно посмотрел на меня и принялся просовывать руки в рукава злосчастной обновки, а надутый качок между тем подходил все ближе. Похоже, он заметил куртку. Верзила остановился, лицо его болезненно исказилось, видно, мысль мучительно протискивалась в мозгах. Скоро он допетрит, что куртка его, это открытие проскользнет сквозь бычью шею прямехонько к ножным мускулам, и тогда он ринется в бой. Не хотелось дожидаться этого момента.
— Спасибо, но… — смущенно бормотал Исак.
— Пока! Мне пора! — я рванула прочь.
— Подожди! Давай дружить! — крикнул он вдогонку.
— Фигушки! — проорала я злорадно.
Я мчалась сквозь некошеную траву прямо к морю. Одуванчики взлетали снежными облаками, блестели лютики, жалилась крапива, репейник царапал ноги. Прохладный влажный воздух наполнял легкие.
— Ну, как было в школе? — закричала мама, едва я переступила порог.
— Как обычно.
Я надеялась, что она больше ни о чем не спросит. Не хотелось признаваться, что я превратилась в мальчишку и из дочери стала сыном.
Сверху, из моей комнаты, доносились звуки дедушкиной виолончели, похожие на храп Бога, которому снятся светлые сны.
В гостиной на табурете красовался Ингве.
На нем было что-то вроде свадебного платья, шлейф свисал до полу, словно блестящий снежный склон. Голову Ингве украшала белая шляпа с вуалью, которая отчасти скрывала измученное выражение лица, вызванное болями в желудке, головокружением и страхом, что дедушка спустится вниз и опять застанет его в неподобающем наряде. Одну руку, сжимавшую белый зонтик, Ингве кокетливо выставил вперед.
— Тебе бы стоило одеваться более женственно, — изрек Ингве, оглядев меня с ног до головы.
Он заменял маме натурщицу. Впрочем, у мамы хватило вкуса не рисовать его лицо. Она делает рисунки для всяких женских журналов — иллюстрации к разным слащавым рассказам. Этим она зарабатывает нам на жизнь. А за неимением другой натуры довольствуется Ингве и мной.
— Может, одолжишь мне свое платье? — процедила я с милой улыбочкой.
— Заткни свой злой рот, — велела мама. — Не понимаю, почему ты вечно задираешься. Лучше поставь картошку вариться. Я умираю от голода.
— Ладно.
Проходя мимо, я-таки дернула за шлейф. Ингве завертелся на табурете, словно беспомощная снежная королева.
Я чистила уже третью картофелину, когда из гостиной донесся грохот.
Вагон метро стучал и скрипел, унося меня от мамы и Ингве. Печальное сияние озаряло южные пригороды: идиотские высотные дома, крошечные рощицы, детские горки, немытые трехквартирные блоки и аккуратные коттеджи. Закатное солнце сверкало в окнах. Ну и влипла же я!
Чем все кончится? Ведь это только начало! Чем дольше тикают часы, тем больше все запутывается.
Положение у меня незавидное. Как долго еще я смогу водить всех за нос, выдавая себя за мальчишку? А если меня разоблачат? От этой мысли я вздрагиваю. Еще немного, и у меня начнет выпирать грудь, тогда-то все и раскроется. Может, ее бинтами стягивать? Ведь бинтуют же в Китае ступни маленьких девочек.
Отныне я обречена вести опасную двойную жизнь. Дома я по-прежнему девочка-подросток, а в школе и для новых друзей — мальчишка. А что, если кто-нибудь из приятелей вздумает проводить меня домой? Этого нельзя допустить! И маму в школу тоже нельзя пускать.
Уф!
Лучше, конечно, во всем признаться, прямо завтра утром. Мол, извините, я пошутила, на самом деле я девчонка… Чем дольше это будет тянуться, тем больше я запутаюсь.
Нет, невозможно! Даже думать страшно, что будет, если все откроется. То-то порадуется этот придурок Исак. А что скажет добродушная фрёкен Булочка? Решит, что я ненормальная.
Пусть лучше все остается, как есть.
И во всем виноват этот недотепа Ингве! С него все началось. Не вздумай он съехаться с мамой, мы бы никогда не очутились в этой жалкой лачуге возле свалки. И не потеряли бы Килроя. И я бы преспокойно ходила себе в старую школу. И не превратилась бы в мальчишку. И мы с мамой выбирались бы по-прежнему весной в лес с корзинками, полными колбасы, лимонада и всякой всячины.
Я все глубже погружалась в воспоминания и не заметила, как поезд подошел к Центральному вокзалу. Пора выходить.
Эскалатор нес меня наверх — навстречу свету, ветру и жуткому электрооргану, наяривавшему гимны спасения на площади Сергельсторг.
Ингве дал мне денег на новую одежду. Поскольку я лишилась той куртки с заклепками, мне надо было найти что-нибудь в таком же духе.
«Купи себе что-нибудь миленькое», — напутствовал меня Ингве.
«Ладно», — процедила я сквозь зубы.
Я брела наобум и разглядывала витрины.
