Я мигом слетела по ступенькам. Мама против обыкновения уже встала и тоже спустилась вниз. Она подошла к двери и распахнула ее. Мы обе ожидали увидеть Килроя, щурящего глаза и виляющего хвостом, и потому посмотрели вниз.
Никакого Килроя не было!
На пороге стояла пара черных дамских сапог. Над ними развевались на утреннем ветру мешковатые белые кальсоны, а еще выше — широченная белая ночная рубаха больничного образца, подвязанная обрывком красной резиновой трубки. На шее на массивной золотой цепочке болтались старинные золотые часы.
Перед нами был рослый восьмидесятилетний старик, совершенно лысый, с большими вислыми седыми усами. Чуть раскосые голубые глаза бодро смотрели на нас. Старик радостно фыркнул. Выглядел он весьма величественно.
— Ольга! — прогремел он.
— Отец! — ахнула мама.
Это был дедушка.
Огромными ручищами он обхватил мамину голову и громко расцеловал маму в обе щеки. Слезы ручьем текли по его впалым щекам, и усы намокли.
Потом дедушка обхватил меня за талию и поднял к своему лицу. Изо рта у него пахло луком и землей. Он покачал головой и так на меня посмотрел, словно видел насквозь. Во взгляде его читалось столько сочувствия, что я поежилась. Что он разглядел у меня внутри?
— Бедняжка, — ласково прошептал дедушка, осторожно поставил меня на пол и торжественно поцеловал в лоб.
— Как ты сюда попал? — изумилась мама.
— Я пришел, чтобы остаться, дочка. Помоги-ка мне стащить эти чертовы колодки.
Он неловко поднял одну ногу и потряс сапогом на высоком каблуке. Как он сумел в них доковылять до нашего дома, осталось загадкой.
— Где, скажи на милость, ты их раздобыл?
— В больнице, дорогуша. В раздевалке для персонала. Это старшей медсестры. Единственные, которые на меня налезли.
Сапоги сидели как влитые. Мы с мамой тянули их изо всех сил. С глухим вздохом они наконец покинули дедушкины ноги. И в тот же миг забили часы — нестройно и вразнобой.
Дедушка вздрогнул и поднес к глазам свои золотые часы.
— Так-то ты следишь за часами, нескладеха, — проворчал он.
Босиком он обошел дом и проверил и завел все часы.
Дедушка переходил из комнаты в комнату.
Дойдя до туалета, он дернул дверь и обнаружил там Ингве, потного, сизого от натуги.
— А ты кто такой? — гаркнул дедушка.
Ингве в страхе вскочил, путаясь в штанах, протянул деду руку и представился:
— Ингве Лаурин.
Дедушка отступил на шаг, громко фыркнул и смерил Ингве оценивающим взглядом.
— Что это ты напялил на себя такое? — проворчал он. — Надо одеваться приличнее.
Дедушка круто повернулся и покинул Ингве, который растерянно проводил глазами величественную фигуру в развевающихся белых одеждах. Уши у бедняги пылали.
Дедушка расположился в огромном дубовом кресле-качалке с резными львиными головами на спинке. Он медленно покачивался и дымил одной из маминых черных сигарет. Пар поднимался над чашками с чаем, сухари лежали на блюдце нетронутые.
— Я пришел сюда умирать, — объявил дедушка. — Вот зачем я пришел.
В комнате стало совсем тихо, казалось, даже часы на миг затаили дыхание. Дедушка огладил усы. Вид у него был очень усталый. Лишь ярко-голубые глаза под белыми облаками бровей сияли, как летнее небо.
Ингве заерзал, будто хотел что-то сказать. Но дедушка отмахнулся от него.
— Знаю, знаю, — загремел он. — Может, вам это и не подходит. Но в этой чертовой больнице нельзя умереть спокойно. То кровь берут на анализ, то температуру меряют, то постельное белье меняют, то таблетками пичкают, то еще что-нибудь им приспичит!
Он немного успокоился. Кресло, только что беспокойно вздымавшееся, словно корабль в бурном море, вернулось к прежнему мерному покачиванию.
— В остальном было не так уж плохо. Грех жаловаться. Очень милые старички и старушки, безвкусная питательная еда, отличный уход, парочка ведьм и чудесный оркестр. Но умереть негде. Вот так-то.
Мама не сводила с дедушки глаз.
— Я знала, — сказала она. — Я все поняла, как только увидела тебя в дверях. Папочка, миленький, я рада, что ты решил жить с нами.
Она улыбнулась. Я заметила, что она едва сдерживает слезы.
Дедушка улыбнулся в ответ.
Я тоже улыбалась, хоть и понимала, что скоро придет печаль, большая, горькая, неизбежная. Но пока все это казалось совершенно немыслимым.
Ингве тоже улыбнулся, раз все улыбались.
Дедушка отхлебнул чаю, будто хотел смыть наши улыбки, и закашлялся. Кашель, громкий, словно камнепад, заставил дедушку согнуться пополам.
— Что это за чай! — прокряхтел он, когда приступ миновал. — Бурда! Как можно пить такое пойло? Помои какие-то! Вы что, угробить меня решили?
Ингве, отвечавший за заварку чая, смущенно заерзал на стуле.
— Может, лучше… Я хочу сказать, может, стоит все-таки позвонить в больницу, — начал было он.
— Помолчи, миленький, — перебила мама и положила ладонь ему на плечо.
— Кто этот шут гороховый? — Дедушка кивнул на Ингве. — Что он тут делает?
— Это человек, которого я люблю, — объяснила мама. — А почему, сама не знаю.
Дедушка устало вздохнул.
