Граф Винкельбах уставился на меня.
– Я с тебя глаз не спущу, коротышка. Поберегись. И не забывайся.
Пять дней прошли без всяких новостей. Деревья оделись в блестящие одежды позднего лета. Листья дубов стали словно восковыми; маркизу скоро придется уехать. Нужно ли мне самозвано следовать за ним в Ингольштадт, подобно мечущейся лисе? На шестой день я уже начал впадать в отчаяние: кончились деньги, мой дом лишился роскошной обстановки, и ни Анна, ни Гретель не желали прикасаться ко мне без финансового стимула. От голода я принялся собирать орехи в лесу. Очистив незрелые ядра от скорлупы, я размалывал их в пасту – горькую массу, пригодную в пищу лишь мулам да разорившимся искателям счастья. Набрав целое одеяло, я спешил домой, поглощенный мыслями о ступке и пестике, когда заметил у своей хижины одного из солдат Винкельбаха.
– Откройте! Откройте дверь!
Орехи рассыпались и поскакали по траве. Солдат повернулся и увидел меня на обочине. Эта груда мяса тронула край своей шапочки и двинулась ко мне.
Я попятился и замахал руками. Я даже не сомневался, что Винкельбах послал этого громилу наказать меня.
– Подожди! Ты куда?
Мне под ноги бросались все окрестные корни и кротовины. Я повернулся, пытаясь скрыться в лесу, но сильная рука схватила меня за шиворот. Я издал полузадушенный вопль и почувствовал, как земля ушла у меня из-под ног.
– Пожалуйста! – Я шарил в траве, как человек, уронивший драгоценный камень. – Пощадите!
Солдат немного ослабил хватку.
– Ты уймись, парень, я не сделаю тебе ничего плохого. Меня послал маркиз. Я должен доставить послание.
Мне в руки попался единственный орешек.
– Ага! – Я глотнул живительного воздуха и поднялся на ноги. – Нашел!
Солдат покосился на сокровище в моей дрожащей руке.
– Ты будешь слушать послание?
– Послание?
Солдат постучал пальцем по лбу. – Оно тут, – сказал он.
– Ну да, почему бы и нет.
Солдат расставил ноги и собрался с мыслями.
– Его светлость Альбрехт Двенадцатый, герцог Фельсегрюндский, к несчастью, болен. Он угасает, увы… – Послание прервалось, дожидаясь следующего куска. – Его верный сын маркиз должен немедленно вернуться в Фельсенгрюнде. Он собирается… – солдат нахмурил брови в тяжком мыслительном усилии, -…покинуть Нюрнберг.
– Он не едет в Ингольштадт?
– Подожди, это еще не все. Маркиз просит Томаса Сверчка следовать с ним в наше любимое герцогство, где ему будет предложена достойная должность… достойная должность… это все. – Солдат задушевно смотрел на меня. – Непривычное мне поручение. Но граф не доверяет мальчикам на побегушках. Я все правильно сказал?
– Да, отлично.
– Я прилежно учил.
– Хорошо получилось, правда.
– Слышь, тебя правда зовут Сверчок, а? Я пожал плечами.
– Грилле, Грилли. Для настоящих друзей одна гласная – не разговор.
– Мы отправляемся через два дня. Южные ворота, на рассвете. – Солдат потер бока и с пренебрежением посмотрел в сторону моей лачуги. – Тебе нужно будет устроить дела.
– У меня их не так уж и много.
– Ну так денег тебе не понадобится. И питанием тебя обеспечат. Маркиз так сказал. Только возьми инструменты.
– Спасибо, – улыбнулся я. – Обязательно возьму.
Мы не успевали посетить Мюнхен. Вместо этого мы направили лошадей на запад. Я цеплялся за пояс солдата и бился о злосчастную кромку его седла, но не решался возражать против такой спешки; Мориц фон Винкельбах стремился увидеть свое отражение в еще живых глазах своего господина – чтобы почтить отца прежде, чем его странный сын водрузит свое рыхлое тело на герцогский трон. Альбрехт, со своей стороны, спрятался за мрачной маской и ехал, погруженный в себя, прижимаясь щекой к лошадиной гриве.
Когда мы останавливались в гостиницах, мне приходилось делить кровать с незнакомцами (которых отнюдь не радовала перспектива заиметь гнома под боком), а маркиз с сопровождающими наслаждался комфортом. На рассвете, в кудахтающих дворах, где зевали и потягивались собаки, я пытался втереться в доверие к графу Винкельбаху. Ожидая снискать его одобрение, я был готов исполнить любое его поручение; но их не последовало, и еще прежде, чем мы доехали до Аугсбурга, я уже понял, что он всегда будет меня презирать.
На постоялом дворе нас ждало письмо от брата графа Винкельбаха. Альбрехт разыскал меня и сообщил, что состояние его отца стабилизировалось.
– Это ободряющая новость, – сказал я. – И ей несколько дней – может, сейчас ему стало лучше.
– Да, – ответил маркиз. – Может быть.
Чтобы развеять уныние своего покровителя, я предложил посетить имение Фуггеров, где Якоб Фуггер построил дом призрения для граждан Аугсбурга.
– Якоб Фуггер, – сказал я, перефразировав местного кучера, у которого, собственно, и разжился этой информацией, – был не только покровителем искусств. Он был как отец для своего народа.
Альбрехт пожал плечами.
– Он мог себе это позволить.
