Чудеса и фантазии полностью

– Ее бедный мозг забит жировыми бляшками и комочками всякой белиберды. Он как кофта, изъеденная молью. Никого там больше нет, миссис Фэби. Или почти никого.

– Они увели ее в темную-темную темноту и бросили там, – сказала Мэдди.

– Кого увели, дорогая?

– Они не знают, – неотчетливо ответила Мэдди. – Откуда им знать.

– Кто это «они»?

– Кто это они, – вяло повторила Мэдди.

– Бесполезно, – сказал Джеймс. – Она не понимает, что говорит.

– Все равно сдаваться нельзя, – сказала Диана Фэби. – Идите же, мистер Энней, она увлеклась. Я приготовлю ей обед, пока вас не будет.

Он вышел, с непременной красной сумкой для покупок в руках, и, оказавшись на улице, распрямил, по обыкновению, спину, судорожно глотая воздух, как будто только что тонул или задыхается. Он прошел по улицам с одинаковыми серыми домами до Хай-стрит, получил пенсию на почте, купил сосисок, фарша и небольшую курицу у мясника, а на углу овощи – у дружелюбного турка-зеленщика. Мясник, весь в пятнах крови, зеленщик с мягким голосом – с ними он иногда перебрасывался парой слов, но не больше, ведь нужно поскорее отпустить миссис Фэби. Они спросили, как чувствует себя жена; хорошо, ответил он, хорошо, насколько возможно. Эх, а ведь какая была веселая, всегда шутка наготове, сказал мясник, вспоминая женщину, которую сам Джеймс едва помнил и по которой печалиться не мог. Добрая была, сказал турок. Да, согласился Джеймс – так он отвечал всегда, когда не хотел спорить. Зайти бы в книжный, но времени нет, ведь еще в «Бутс»[141] за лекарствами, ей и себе. За успокоительными для двух людей, тихая жизнь которых напоминает своего рода безумие.

В былые времена по магазинам обычно отправлялась Мэделин. И в свет выходила она, ведь это у нее были друзья и знакомые; некоторых он знал, а бо́льшую часть – нет. Она предпочитала не говорить ему, да что там – просто не хотела говорить, куда идет и во сколько вернется. Он и не возражал. Ему было хорошо в одиночестве. Однажды в дверь позвонили: какой-то мужчина привел его жену, сказал, что она бродила по улицам, как будто потерялась. К этой минуте Мэделин уже опамятовалась; посмотрела на мужа, закинула голову и пронзительно засмеялась: «Только подумай, Джеймс, я настолько абстрагировалась, что пошла на Мекленбер-сквер, будто мы только что вышли посмотреть, что уцелело после… после…» – «После бомбежки», – подсказал Джеймс. «Да. Но дыма без огня не было, в этот раз». – «Ей бы, наверное, чая сейчас выпить», – дружелюбно произнес незнакомец. В тот день Джеймс мог бы что-то заподозрить, но предпочел закрыть глаза. Мэделин всегда была эксцентрична.

В рецептурный отдел была длинная очередь, его отослали на двадцать минут – на книжный не хватит, а вот Диане Фэби придется задержаться. Он побродил по аптеке, старик с копной седых волос, в мятом плаще. Рассматривать товары для ухода за больными не хотелось, и он незаметно оказался в отделе «Мама и малыш», среди детских зубных щеток в виде веселых зверушек и пачек с прокладками для кормящих. Там на высокой, сияющей стойке болтались пухлые куклы из телевизора: фиолетовая, зеленая, желтая и красная, марионеточные лица-маски улыбались черными глазами и темными ротиками. Все они были упакованы в прозрачные пакеты. Им же дышать нечем, поймал себя на мысли Джеймс, но нет, он не сошел с ума, он рассуждал очень даже здраво, прикидывая в уме, как, наверно, прикидывал бы любой в его положении, на что может сгодиться полиэтиленовый пакет: раз – и все. Куклы казались такими кроткими и глупыми. Он подошел ближе, поглядывая на часы, и прочитал, как их зовут: Тинки-Винки, Дипси, Ля-Ля и По. В круглые животики вмонтированы сероватые, блестящие экраны, на капюшончатых головах – антеннки. Симбиоз телевизора и годовалого ребенка. В оригинальности не откажешь.

Женщина за прилавком – пышногрудая, с волосами, крашенными хной, улыбчивая – сказала, что телепузики очень популярны, очень. «Детки их просто обожают». Показать поближе?

– Давайте, – сказал Джеймс.

Она вытащила Тинки-Винки и По из мерцающей упаковки, ловко нажала им на животики – и они бессмысленно защебетали-запели.

– Знаете, у них ведь у каждого своя особая песенка, простенькая, как раз для малышей. Жми себе, слушай да повторяй – и так без конца. Им нравится.

– Вот оно что… – пробормотал Джеймс.

– Да-да. А еще смотрите, какие они мягкие, приятные на ощупь. К тому же их запросто можно постирать в машинке, если что. Долго прослужат.

Он представил себе, как в стиральной машине крутятся тряпочные тельца. Вместо кругов Рая, Чистилища и Ада – тряпичные куклы во вращающемся барабане.

– Ладно, возьму, пожалуй.

– Какую? Девочке или мальчику? Внуку? Тинки-Винки – мальчик, хоть у него и есть сумочка, и Дипси – мальчик. А Ля-Ля и По – девочки. Но по ним, конечно, этого не понять. У вас внук или внучка?

– Ни то ни другое, – ответил Джеймс и добавил: – У меня нет детей. Мне не для ребенка. Давайте зеленого. Цвет такой… вырви глаз, да и имя как раз подходит, чудаковатое[142].