В незапамятные годы он легко нравился женщинам, по крайней мере во время летной службы, когда носил золотистые, пшеничного цвета усы. Когда-то он сказал себе: наступит день, поймешь, что ждать тебе больше нечего, и главное тогда – смириться достойно. Этот день давно уж минул. Будь она некрасивой, или толстой, или с кривыми зубами, предложить ей выпить было бы куда проще…
– А-а, виски как раз то, что мне нужно, – ответила она беспечно. – Со льдом, если вы не сочтете за дурной тон.
– Какая разница, как пить, – сказал Джеймс, который, впрочем, никогда не добавлял лед в хороший виски.
Когда он вернулся из кухни со стаканами, она ходила по комнате, разглядывая полки с книгами, фотографии на столе, корзину для белья, в которую были на ночь свалены вещи Мэдди, кресло с подголовником, на спинке которого аккуратно висела розовая лента – на завтра, – а на сиденье разлегся Дипси, зеленый, цвета лайма, с мягкой улыбкой. Джеймс подошел к ней и протянул бряцающий стакан. Они выпили, обменявшись кивком. Завитки волос на ее слегка изогнутой шее были еще влажными от бега. Она махнула красным ногтем в сторону Дипси и вопросительно посмотрела на Джеймса. Он отвел взгляд, думая, что бы ответить, и тут из комнаты Мэдди раздался грохот и стон. Он помчался туда по коридору.
Мэдди стояла в дверях своей спальни, обмотанная простынями, как в тоге или погребальных пеленах. Зубы у нее стучали. Седые волосы растрепались по лицу и плечам.
– Ты прокрался в мою комнату, – сказала она, – и не откликался, ты хотел мне навредить, я знаю, ты плохой, я живу с плохим человеком, мне конец…
– Тише-тише, давай ложись обратно, – прошептал Джеймс.
Но Мэдди как будто обезумела, она пыталась заглянуть Джеймсу через плечо, дико жестикулировала и яростно отмахивалась от чего-то, ежилась и бессвязно тараторила. Позади него, в отдалении, мерцало красное платье. Он произнес:
– Моя жена больна. Я приду через пару минут.
– Убери ее отсюда, – сказала Мэдди. – Это злая ведьма, от нее всем будет
– Извините, – сказал Джеймс девушке.
– Ничего, – ответила та, уходя в гостиную.
Бывало, что Мэдди не успокаивалась часами или даже всю ночь, но в этот раз силы и желание бороться покинули ее, как только другая женщина отступила; после непременного визита в туалет она легко позволила отвести себя обратно в спальню. Перестелив простыни и поправив подушки, Джеймс снова ее уложил. Он вернулся в гостиную, сгорая от стыда, хоть на то и не было причины, и чувствуя, что из респектабельного хозяина дома превратился в ее глазах в жалкого чудака.
– Извините, – произнес он, имея в виду сразу все: жизнь, спертый воздух в доме, Мэдди, старость, неумолимое угасание. – Извините, пожалуйста.
– За что? Вам не за что извиняться. Вы с ней добры, я вижу, как это непросто. Давно это у нее?
Она говорила так непринужденно, что Джеймс невольно вздохнул с облегчением.
– Пять лет назад она еще знала, кто я, – сказал он. – Я делаю все, что могу. Но этого мало. Нам обоим невесело, но нужно жить дальше.
– У вас есть друзья?
– Их все меньше и меньше: я теперь их не выношу, да и они нами тяготятся.
– А есть еще виски?
Гостья вернулась в кресло, он принес бутылку. Она задавала незначительные вопросы, он отвечал – рассказал о косточке из авокадо, о «секретах», она слушала с улыбкой, но не смеялась. На ее внимательном, подвижном лице было написано: да, хотя во всем этом есть толика от комедии абсурда, но куда больше – настоящей, неодолимой человеческой беды.
– Извините, – все повторял он. – Извините. Я ведь ни с кем об этом не разговариваю.
– Ничего, – отвечала она. – Я все понимаю.
Отпив виски из стакана, она опять начала расхаживать по комнате, красный шелк струился вокруг ее бедер. Один комплимент вряд ли будет неправильно истолкован, подумал он и сказал, что платье у нее очень красивое. Она откинула голову назад и засмеялась, свободно, непринужденно, так что оба они замерли и прислушались, не проснулась ли Мэдди. Потом она подошла к креслу с подголовником, взяла розовую ленту и принялась рассматривать ее, пропуская меж длинных пальцев.
– Она розовый не любит, – сказала она Джеймсу.
– Да, – согласился он. – Ненавидит. И всегда ненавидела. Называла детским. Ни за что не надела бы розовые трусы или комбинацию. Она предпочитала цвет слоновой кости или такой, ледянисто-голубой. И красный.
– Красный ей нравился, – сказала гостья, поднимая Дипси. – Лучше бы вы вместо этого, ядовито-зеленого, взяли красную По.
– Я его себе купил, – сказал он. – Чтобы над ним измываться. Никому никакого вреда.
Девушка отшагнула от кресла, оставив в нем игрушку и ленту.
– Дурацкое имя – Дипси, – сказала она.
– А «по»? Это что вообще? – парировал он. – Предлог?
– По – это река Эридан, которая течет в преисподнюю. Магическая река. Нужно было брать По.
– А как зовут
