Чудеса и фантазии полностью

– И, открыв ящик, – продолжила Дидона, – она вдохнула полузабытый запах сока и масла, когда надорвешь на апельсине кожицу. И стала шарить рукой в стружке – так в аттракционе «Тяни на счастье» на деревенском празднике роются в коробке, пытаясь вытянуть что-то ценное. И когда она вытащила руку, все пальцы были в темно-зеленой пыли, цвет лишайника и плесени, хотя сам по себе и неплохой цвет. И она достала заплесневелый лимон в гнездышке из фольги, а под ним лежал апельсин, он просто рассыпался в красивую бледно-зеленую пыль, как гриб-дождевик. Она все доставала их, друг за другом, – пыль вилась кругами, – складывала их на газету, но ни одного хорошего так и не нашлось.

– Неправда. Она сказала, что это был сундук с сокровищами – ларец наслаждений. Она сказала, что они были невероятно вкусные. Что берегла и смаковала каждый.

– Она всегда умела врать. А вы это всегда знали. Задумка была прекрасная. Но фрукты испортились, пока самолет стоял на аэродромах и в летных ангарах. Просто заплесневели. Но сам подарок… она его оценила.

– Откуда вы это знаете?

– А вы не догадываетесь?

– Я старый человек. Я схожу с ума. Вы призрак.

– Дотроньтесь до меня.

– Я не смею.

– Дотроньтесь же.

Он встал, пошатываясь, и пересек пространство, бурлящее между ними. Кончиками пальцев он коснулся шелковистых волос, а затем, с целомудренным ужасом, теплой молодой кожи на ее руке.

– Осязательно, – сказал он, выцепив из гудящей головы странное, мало кому внятное слово.

– Ну вот видите.

– Я не вижу. Я лишь верю, что верю в то, что вы есть, – сказал он. – Что еще вам известно? Из того, что я мог бы знать, но не знаю.

– Садитесь и слушайте.

– Она часто говорила, что Гитлер загубил дни ее юности и спокойные дни замужества, что из-за войны она так и не завела ребенка. И вообще, у нее было столько тревог, всегда что-то было не так, она вечно металась – с чего ей было быть довольной своей жизнью? Она мучила и мучила себя этими мыслями, в особенности когда выдавались спокойные дни, которые спокойными ей просто казались, ей ведь чудились беды и муки. Вот если представить, что тарелка макарон с сыром на кухонном столе – это иллюзия, то волнующих эмоций она, наверно, вызовет больше, чем когда она просто стоит перед тобой настоящая, этаким воплощением неизменного и унылого твоего бытия.

– Так оно и есть, – сказал он. И подумал о заварном креме на полу.

– Тяжелее всего – и в это сложнее всего поверить – было, когда ему, вам, дали отпуск перед уходом на фронт. До отъезда вы не могли сказать, куда отправляетесь, что отправляетесь туда, где цветут рощи апельсинов и лимонов. Вы сидели вдвоем, день за днем, две недели, и она смотрела, как тикают часы, и чинила воротничок вашей рубашки, как восковая кукла-домохозяйка, что согнула голову над грибком для штопки, на котором натянуты пыльные синие пятки носков. И время от времени вы вместе ходили смотреть, что уцелело: страшные, вверх разверстые церкви, магазины с разбитыми витринами, чьи осколки блестели на тротуарах по всей Оксфорд-стрит и Найтсбридж, и вы осторожно говорили ни о чем, как будто соревнуясь в банальности. А когда вы уезжали, она знала, что не беременна, и чмокнула вас в щеку, строя из себя английскую жену, никаких поцелуев в духе Ромео и Джульетты, и вот вы ушли, с вещевым мешком, в темноту, до поры или навсегда.

– Верно, – ответил Джеймс.

– Да, верно, – повторила Дидона. – А она потом повалилась на пол и выла, как зверь, и каталась по полу, точно в страшной муке. После поднялась, приняла ванну, накрасила ногти на руках и ногах остатками лака, подвила немного волосы, включила успокаивающую музыку и… себе во спасение сделалась другой. А потом вдруг – звонок в дверь. И вы – он – на пороге, со своей улыбающейся физиономией. Она подумала – призрак. В то время в мире было полно ходячих мертвецов.

– Погрузку отменили, – резонно (и тогда и сейчас) объяснил Джеймс.

– И она стала хлестать вас что есть мочи, наотмашь, по щекам.

– Да, кровь так и полилась, обручальное кольцо – штука твердая.

– И она целовала кровь, целовала и целовала эту ссадину, которую сама же…