Потом одним движением я повернулся, протягивая вперед лампу как бы для защиты.
Помещение было пусто.
На столе, где стояла лампа, лежал длинный, блестящий предмет.
Я протянул к нему руку, думая найти оружие. Но это была легкая, шершавая вещь.
Нигде ничего не шевелилось, и я облегченно застонал. Осторожно, чтобы не потушить пламени, осветил я стены. Везде те же деревянные шпалеры, как я теперь ясно видел, переплетенные, по-видимому, сшитыми венами, в которых пульсировала кровь.
Между ними ужасно сверкали бесчисленные глазные яблоки, чередуясь с противными ежевикообразными луковицами, и медленно провожали меня взглядом, когда я проходил мимо. Глаза всех размеров и цветов. Начиная с ясно сияющего ириса и кончая светло-голубым мертвенным лошадиным глазом, неподвижно поднятым кверху.
Многие из них морщинистые и почерневшие, походили на высохшие ягоды белладонны. Главные стволы все вырастали из наполненных кровью чашек, высасывая из них при помощи какого-то непонятного процесса необходимый для них сок.
Я наткнулся на чаши, наполненные беловатыми кусочками жира, из них росли мухоморы, обтянутые стеклообразной кожей. Грибы из красного мяса, вздрагивавшие при каждом прикосновении.
И все это казалось, были части, вынутые из живых тел, составленные с непонятным искусством, лишенные своей человеческой одушевленности и доведенные до чисто животного существования.
Что в них таилась жизнь, это я видел ясно, ближе освещая глаза, я замечал, что зрачки тотчас же суживались. Кто же был дьявольский садовник, занимавшийся этой ужасной рассадкой?
Я вспомнил человека на ступеньке погреба.
Инстинктивно я полез в карман за каким-нибудь оружием, и почувствовал там, положенный мною туда потрескавшийся предмет. Он сверкал тускло и чешуйчато, — еловая шишка из розовых человеческих ногтей.
Содрогнувшись, я уронил его и сжал зубы: прочь отсюда, скорее прочь, даже если человек на лестнице проснется и бросится на меня.
И вот я уже был около него и хотел ринуться на него, и вдруг увидел, что он был мертв, — желтый, как воск.
Из выкрученных рук были вырваны ногти. Маленькие порезы на груди и висках показывали, что он был анатомирован. Я хотел пройти мимо него и, кажется задел его рукой. В ту же минуту мне показалось, что он соскочил с двух ступенек прямо на меня, встал вдруг выпрямившись передо мной, выгнув руки наверх, и приложив кисти рук к темени.
Как египетский иероглиф, то же положение, то же положение…
Я помню только, что лампа разбилась, что я распахнул наружную дверь и почувствовал, как демон столбняка взял мое содрогающееся сердце в свои холодные пальцы…
Тогда, наполовину проснувшись, я постарался, что-то объяснить себе, что человек был веревками подвешен за локти, и только благодаря тому, что он соскользнул со ступенек, его тело могло очутиться в стоячем положении… и потом… кто-то растолкал меня: «Вы должны отправиться к господину комиссару».
И я пришел в ярко освещенную комнату, трубки для табаку были прислонены к стене, форменное пальто висело на вешалке… Это была комната в помещении.
Полицейский поддерживал меня. Комиссар сидел у стола и, отвернувшись от меня, бормотал: «Вы записали его национальность?»
— У него были при себе визитные карточки, мы взяли их у него», — слышал я ответ полицейского.
— Что вам нужно было в Тунском переулке, перед открытыми воротами?»
Длинная пауза.
— Вы, — сказал полицейский и толкнул меня.
Я прошептал что-то об убийстве в погребе в Тунском переулке. После этого полицейский вышел. Комиссар, по-прежнему отвернувшись от меня, сказал длинную фразу.
Я услышал только: «Что же вы думаете, доктор Чиндерелла большой ученый — египтолог, и он выращивает новые сорта пожирающих мясо растений, непентес, дрозерии, или что-то в этом роде, кажется, я не знаю… Вам бы следовало ночью оставаться дома».
Вдруг за моей спиной открылась дверь, я обернулся и увидел длинного человека с клювом коршуна — египетского Анубиса.
У меня потемнело в глазах, а Анубис сделал поклон, комиссар подошел к нему и шепнул мне: «Доктор Чиндерелла».
Доктор Чиндерелла…
И вот, в этот момент мне вспомнилось что-то важное из прошлого, что я тотчас же забыл.
Когда я вновь взглянул на Анубиса, он сделался писцом и имел только птичье лицо и отдал мне мои собственные визитные карточки, а на них было напечатано: «Доктор Чиндерелла».
Комиссар вдруг взглянул на меня, и я услышал, как он сказал: «Ведь это же вы сами и есть. Вы должны были бы по ночам оставаться дома».
И писец вывел меня из комнаты, и, проходя мимо, я зацепил за форменное пальто на вешалке.
Оно медленно упало и повисло на рукавах.
Его тень на выбеленной известковой стене подняла руки кверху над головой и я увидел, как она неловко старалась подражать позе египетской статуэтки.
. . . . . . . . . . . .
«Вот, видишь ли, это было мое последнее приключение три недели тому назад. Я с тех пор разбит параличом: у меня две совершенно различных половины лица и я волочу за собой левую ногу.
Узкий чахоточный дом я искал напрасно, и в комиссариате никто ничего не знает о той ночи»…
