Вдруг О-Рэн подняла голову и снова вскрикнула. Там, где раньше была собачонка, теперь лежал китаец — опершись локтем о подушку, он курил опиум! Крутой лоб, длинная коса, наконец, родинка у левого глаза — все несомненно указывало на то, что это Кин-сан. Увидев О-Рэн, китаец, не выпуская трубки изо рта, чуть улыбнулся, как прежде, своими ясными глазами.
— Смотри, Токио, как и предсказывали, куда ни посмотри — один лес.
Действительно, за балюстрадой галереи второго этажа на густых ветвях деревьев беззаботно щебетали стаи птиц, напоминающих рисунок для вышивки, — глядя на этот пейзаж, О-Рэн с восторгом просидела всю ночь рядом со своим любимым Кином…
— Через день или два после этого О-Рэн, или, как ее по-настоящему звали, Мэн Хэйлянь, стала одной из пациенток психиатрической лечебницы. Во время японо-китайской войны она развлекала гостей в одном увеселительном заведении в городе Вэйхавэе… Что? Какая это женщина? Подожди. У меня есть фотография.
На старой фотографии, которую показал К., была снята печальная женщина в китайском платье и с белой собачкой на руках.
— Когда она поступила в больницу, никто не смог заставить ее снять китайское платье. А если рядом с ней нет собаки, она поднимает крик: «Кин-сан! Кин-сан!» Макино тоже жаль. Взять в любовницы Хэйлянь — представляешь, что это значит: офицер императорской армии после войны привозит на родину женщину из вражеской страны — какие невероятные трудности пришлось ему, бедняге, преодолеть… Что сталось с Кином? Глупо об этом спрашивать. Я даже не знаю, почему подохла та собака — может, от болезни, а может, еще от чего.
Инки никого не подпускал к своему автоматическому пистолету, он даже не давал притронуться к нему! Пистолет был темно-синего цвета, здоровый такой, и когда ты слегка нажимал на курок, то мгновенно нанизанные друг на друга восемь 45-калиберных пуль выплевывались дулом. Словно кто-то с надрывом чихнул.
Сам Инки был чем-то сродни своему пистолету. Складывалось впечатление, что внутри него та же механика, те же шестеренки… И еще эта его ужасная привычка — слегка поглаживать сквозь карман брюк рукоятку пистолета. Иногда он даже нащупывал пальцем курок. Это сильно действовало нам на нервы.
Гласс однажды так и сказал ему: «Парень, достаточно тебе сделать одно неосторожное движение, как не заметишь, что отстрелил себе пальцы на ногах. Да что там — движение! Стоит тебе просто подумать о нем, как он тут же начнет палить!»
Я помню, Инки улыбался на это и не давал себе труда что-либо ответить. Он был маленьким и жилистым, с бледным, как у смерти, лицом, которое выбривал до посинения. Делать это ему приходилось довольно часто, так как ненавистная иссине-черная щетина отрастала за каких-то три-четыре часа. Волосы на голове были такого же цвета. Когда он разговаривал, то в голосе проскальзывал иностранный акцент. С тех пор, как был принят Сухой закон, он работал в паре с Элтоном Ларсеном. Это было еще в те времена, когда морские ялики с переделанными автомобильными моторами играли в кошки-мышки с налогооблагателями с побережья Нью-Джерси и Нью-Йорка, когда обе стороны с интересом следили друг за другом без света, не используя никаких прожекторов (для того, чтобы сделать игру более увлекательной и трудной). Ларсен и Козакс сгружали свой товар с парохода и везли его в Твинлайт, штат Нью-Джерси.
Примерно в то же время Гласс и я присоединились к ним и стали на них работать. Гласс, который выглядел как нечто среднее между колледжским профессором и продавцом автомобилей, пришел откуда-то из Нью-Йорка, я же был обыкновенным полисменом в маленьком провинциальном городке, пока не решил вести честный образ жизни. Обычно в наши обязанности входила перевозка товара на грузовике из Ньюарка.
Инки всегда ездил с нами, Ларсен — время от времени. Оба не были большими любителями поговорить: Ларсен — по той причине, что тогда видел толк в разговорах, когда отдавал приказы и распоряжения, а у Инки были проблемы с языком, английский давался ему с трудом. Все бы ничего, мы уже привыкли к его корявой речи, но самая большая странность Инки заключалась в том, что он ни на минуту не расставался со своей игрушкой. Он обращался с ней как со своим ребенком — гладил, пришептывал что-то вполголоса…
Однажды, когда мы мягко спускались по склону на машине, Гласс осторожно и вкрадчиво спросил его:
— Ну что тебя так привлекает в этой пушке, скажи, раскрой секрет! В конце концов, существуют тысячи похожих на нее…
