— Пойду с отцом поздороваюсь, — резко поднялась Ольга.
Когда надевала туфли у порога, пол под острыми каблуками скрипнул, и она тут же решила, что нужно привезти рабочих — переложить ламинат.
И вышла на крыльцо.
Ольга не любила сад. Не понимала, как можно ковыряться в земле. А родители никогда не понимали ее тяги к психиатрии. Отговаривали изо всех сил. Не могли взять в толк, как она может работать с такими людьми. Ольга же видела отдельно людей, отдельно — заболевания. Картину, патологии, процессы. И ей было интересно. Всегда было интересно, она втянулась в это дело. Везде, где ни была, все ее разговоры были — пациенты, психиатрия, стационар.
Из-за угла дома показался отец. Последние десять лет он припадал на правую ногу — старческий артроз, ничего не поделаешь.
Ольга и сама не заметила, как на лице ее появилось мягкое любящее выражение. Отец — добрый, старый, все понимающий. Наперевес он нес ведро с первыми нарциссами — для матери.
Хорошо стареть не в одиночестве. Когда рядом близкий родной человек — и то самое плечо.
— Давай донесу, пап, — потянулась Ольга.
Но тот, едва радостно воскликнув:
— Оля! Приехала-таки! — тут же отвел руку. Женщине, в его представлении, ведра носить не полагалось.
Даже маленькое ведерко с цветами.
И Ольге стало упоительно хорошо здесь. В уютном мире ее стариков. Где отец, шаркая, усадит ее в кресло, застланное пледом, сам сварит кофе. С кухни будет пахнуть материной готовкой.
Все привычно, все спокойно — в мире старости на двоих.
— Почему я только сейчас об этом узнаю?! — бушевала завотделением. Стук ее каблуков грозно разносился по коридору. — Когда вы заметили? — шла она по отделению, изредка бросая подавляюще-беспощадный взгляд на семенящего рядом врача.
Тому поспевать за энергичной заведующей мешали лишние килограммы, он уже чуть задыхался на ходу:
— Утром, на обходе.
— А вчера? — не дав договорить, требовательно глянула на него заведующая. И тот принялся покаянно оправдываться. Хотя оба знали, что вины ведущего врача в «побочке», которую выдала пациентка, не было. Такое случалось независимо от действий медперсонала: на старых препаратах, на новых (на новых, конечно, чаще) и на их сочетании.
— Ольга Артуровна, вчера было воскресенье, — с мягким укором объяснил он, — я в субботу был на месте — никаких признаков не заметил. А вот сегодня как пришел…
Завотделением стремительно вошла в распахнутую дверь палаты:
— Что вы назначали? — озабоченно бросила она, садясь на стул, уже оставленный возле кровати Родзиевской кем-то из врачей.
— Галоперидол[1] капельно назначал, — пожал плечами палатный врач.
Ольга Артуровна наклонилась к лежащей пациентке.
Алиса Родзиевская, все так же отрешенно глядя на одной ей ведомый мир, врачей не замечала. Но на этот раз она замерла лежа.
— Сажать пробовали? — спросила завотделением, машинально поправив очки. Подняла сухую иссиня-белую ладонь пациентки — вес этой тонкой, почти бесплотной руки едва ощущался — и пару секунд подержала. Пальцы Родзиевской часто мелко дрожали.
Ольга Артуровна отпустила ладонь пациентки, посмотрела в лицо — так же мелко, как и рука, дрожал подбородок. Аккуратно приподняла сначала одно веко, потом другое — вглядываясь в зрачки. И сразу заметила, как подергивается мышца под левым глазом.
— Пробовали, — неохотно признал палатный врач и крякнул: — Сначала ставили на ноги — падает. Сажаем — заваливается.
Из уголка губ пациентки медленно потекла, стягиваясь по подбородку вниз, тонкая ниточка слюны.
Из-за того, что Родзиевская находилась в онейроиде, определение побочных эффектов осложнялось. Она ведь не могла сказать или позвать на помощь. Даже если мелкий тремор начался сутки назад, этого в выходные могли не заметить.
Проклятые побочные эффекты препаратов были вечным коллективным неврозом всех врачей в любом отделении.
Дойти ведь могло до всякого. Сначала пальцы затрясутся, потом подбородок. А потом, может, спазм в глотке — и вот уже пациент не может глотать. Спазм диафрагмы — и все, остановка дыхания.
А проявиться экстрапирамидные[2] расстройства могли в любой момент — даже и не поймаешь сразу. На новые нейролептики иногда требовалось несколько дней, чтобы пошла реакция. Сначала вроде ничего, а потом раз — и развился паркинсонизм[3]. На внутренние органы пошло влияние. Тоже вплоть до летального исхода.
— Утром капельницу уже ставили? — озабоченно спросила завотделением. Препарат нужно было снимать срочно. А лучше — вчера.
— Ставили, — с сожалением признал палатный. И тут же принялся оправдываться, — Ольга Артуровна, ну назначения в семь ставят, я в восемь прихожу, — будто заведующая сама не знала порядков в отделении.
Та недовольно хмурилась. А когда заведующей что-то не нравилось, и она беспокоилась — ее побаивались.
— Может, на кветиапин[4] перевести, — неуверенно предложил палатный врач.
Но заведующая досадливо отмахнулась:
— Вы в карту смотрите вообще? — раздраженно поджала она губы, брови ее укоризненно сошлись на переносице. — Она уже давала такую реакцию на кветиапин, — но почти тут же отвлеклась, задумалась: — Сколько она уже в онейроиде?
