Долго ехали. Лошади свои, загонять их не было смысла. Ехали днем, останавливались на обед в придорожной станции, ехали дальше. Ночевали на станциях же, давая лошадям отдых.
Мира не жаловалась, матушка – тоже. Оскар путешествием определенно наслаждался. Во время остановок он шлялся неизвестно где, но неизменно возвращался к моменту отбытия. С мордой, перемазанной… Владимир надеялся, что женщины не замечают кровь и налипшие перья и шерсть. А чем еще хищнику питаться? Птицами и грызунами, вестимо.
Оскар дураком не был. По возвращении он шмыгал под лавку в экипаже, там вылизывался дочиста, и лишь после этого залезал на колени к Мире. Или к матушке, если Мира была занята чтением.
Дневник матери она, пожалуй, выучила наизусть. Из рук не выпускала. И читала всякий раз, стоило матушке задремать или заняться каким-нибудь рукоделием.
А Владимира Мира игнорировала. Безусловно, они общались. Вежливо, в рамках приличий. Сближения же, на которое рассчитывал Владимир не случилось. Мира держала его на расстоянии. И матушка ей потворствовала. Она Миру ни на секунду не оставляла!
Так что Владимир страдал. Всю дорогу. Молча. Скрытно. Но…
Из документов, что передал отец, о Лукоморье удалось узнать немногое. Границы территории, населенные пункты. Примерная карта местности. Точной, как описал составитель, нет, ибо местность имеет привычку меняться по собственному усмотрению. Или по велению хранительницы. Не глобально, разумеется, но вместо озера может возникнуть болото, вместо холма – овраг, вместо песчаного берега – скалы.
Карты острова Буяна и вовсе нет. Известно только, что на нем растет Мировое дерево. Дуб, судя по описанию некоторых очевидцев.
Или вот… генеалогическое древо хранительниц Лукоморья, за последние триста лет. Что было раньше, сие неведомо. Хотя есть еще переписанные из старинных летописей сказания о возникновении острова Буяна. И вроде как руку к этому приложили двое: Даждьбог и Жива.
Интересно. Даже любопытно. Но никакой практической пользы. Хотя Жива – это неудивительно. И понятно, отчего богиня позаботилась о хранительнице.
Море Владимир почувствовал раньше, чем оно появилось на горизонте. Большая вода всегда ощущалась по-особенному. И ветер нес запах водорослей и рыбы. И кожу словно покалывало иглами.
Они остановились на высоком холме, откуда открывался чудесный вид. Владимир и Мира вышли из экипажа, а матушка отказалась. Проворчала, что насмотрится еще на синие дали.
- Ты… слышишь? – спросила вдруг Мира.
- Ветер поет? – уточнил Владимир.
- Нет. То есть, и ветер тоже. Но… вибрирует. И звенит. И как будто… на гуслях… и колокольчики…
Гуслей Владимир не слышал. Но охотно поверил, что Лукоморье встречает долгожданную хозяйку по-своему. Торжественно. С оркестром.
Глава семнадцатая, в которой Любомира прибывает в Лукоморье
Вид с холма или, скорее, невысокой горы, открывался наикрасивейший. На склоне – лес. Местами зеленый, хвойный. Кое-где еще буро-желтый, с красными крапинками. Частично голый, скинувший листья. В Москве, наверное, снег уже выпал, а тут еще тепло, еще осень. Полоска песчаного берега с редкими черными «зубами»-камнями. И дальше, до самого горизонта – темно-синее море с белыми гребешками волн.
Мира видела море впервые. В детстве отец их с мамой на курорты не отправлял. Вольку с братьями Лидия Алексеевна возила на Кавказ, а Мира все лето проводила на даче в Малаховке.
«Динь-динь! - пел в ушах ветер. – Дон-дили-дон!»
- Поедем? – предложил Владимир. – До Мореграда еще час добираться.
Мира кивнула, и Владимир помог ей забраться в экипаж.
Лукоморье ей уже нравилось. И, кажется, оно отзывалось, встречая наследницу Загорских. Иначе воздух на вкус не казался бы сладким, ветер – звенящим, а из-за туч не выглянуло бы солнце.
Жаль, что в мамином дневнике не нашлось ничего, что помогло бы Мире разобраться в обязанностях хранительницы. Зато стало понятно, каким человеком была мама, почему так тяжело болела и почему не занималась воспитанием маленькой Любаши.
Мама писала живо, ярко. Она собиралась отдать дневник дочери в день ее совершеннолетия. Мира сбежала из дома раньше, потому ничего и не узнала. Мама не успела.
Со страниц дневника она словно разговаривала с Мирой. Делилась тем, что ей довелось пережить. Объясняла, отчего вела себя холодно и безразлично.
Маму выдали замуж рано, в шестнадцать лет. И разница в возрасте с мужем была огромной. Он казался ей стариком. И все, чего он хотел – это наследника с кровью хранительниц Мирового дерева. Он считал, что это укрепит род Яковлевых, сделает его значимее, сильнее. А до Лукоморья ему дела не было. И вообще, женщина должна слушаться мужа, жить при муже, заниматься хозяйством и воспитывать детей. Какая еще хранительница земель?!
Мама могла ей стать. Муж не позволил. Дар не просто запечатали, вырвали с корнем. И не без помощи темного ведовства. С тех пор маму стала мучить мигрень, и жизненные силы потихоньку утекали.
