Опустив голову в кормушку, Изумруд всё старался удержать во рту и вновь вызвать и усилить странный вкус, будивший в нём этот тонкий, почти физический отзвук непонятного воспоминания. Но оживить его не удалось, и, незаметно для себя, Изумруд задремал.
Ноги и тело у него были безупречные, совершенных форм, поэтому он всегда спал стоя, чуть покачиваясь вперёд и назад. Иногда он вздрагивал, и тогда крепкий сон сменялся у него на несколько секунд чуткой дремотой, но недолгие минуты сна были так глубоки, что в течение их отдыхали и освежались все мускулы, нервы и кожа.
Перед самым рассветом он увидел во сне раннее весеннее утро, красную зарю над землёй и низкий ароматный луг. Трава была так густа и сочна, так ярко, сказочно-прелестно зелена и так нежно розовела от зари, как это видят люди и звери только в раннем детстве, и всюду на ней сверкала дрожащими огнями роса. В лёгком редком воздухе всевозможные запахи доносятся удивительно чётко. Слышен сквозь прохладу утра запах дымка, который сине и прозрачно вьётся над трубой в деревне, все цветы на лугу пахнут по-разному, на колеистой влажной дороге за изгородью смешалось множество запахов: пахнет и людьми, и дёгтем, и лошадиным навозом, и пылью, и парным коровьим молоком от проходящего стада, и душистой смолой от еловых жердей забора.
Изумруд, семимесячный стригунок, носится бесцельно по полю, нагнув вниз голову и взбрыкивая задними ногами. Весь он точно из воздуха и совсем не чувствует веса своего тела. Белые пахучие цветы ромашки бегут под его ногами назад, назад. Он мчится прямо на солнце. Мокрая трава хлещет по бабкам, по коленкам и холодит и темнит их. Голубое небо, зелёная трава, золотое солнце, чудесный воздух, пьяный восторг молодости, силы и быстрого бега!
Но вот он слышит короткое, беспокойное, ласковое и призывное ржание, которое так ему знакомо, что он всегда узнаёт его издали, среди тысячи других голосов. Он останавливается на всём скаку, прислушивается одну секунду, высоко подняв голову, двигая тонкими ушами и отставив метёлкой пушистый короткий хвост, потом отвечает длинным заливчатым криком, от которого сотрясается всё его стройное, худощавое, длинноногое тело, и мчится к матери.
Она – костлявая, старая, спокойная кобыла – поднимает мокрую морду из травы, быстро и внимательно обнюхивает жеребёнка и тотчас же опять принимается есть, точно торопится делать неотложное дело. Склонив гибкую шею под её живот и изогнув кверху морду, жеребёнок привычно тычет губами между задних ног, находит тёплый упругий сосок, весь переполненный сладким, чуть кисловатым молоком, которое брызжет ему в рот тонкими горячими струйками, и всё пьёт и не может оторваться. Матка сама убирает от него зад и делает вид, что хочет укусить жеребёнка за пах.
В конюшне стало совсем светло. Бородатый, старый, вонючий козёл, живший между лошадей, подошёл к дверям, заложенным изнутри брусом, и заблеял, озираясь назад, на конюха. Васька, босой, чеша лохматую голову, пошёл отворять ему. Стояло холодноватое, синее, крепкое осеннее утро. Правильный четырёхугольник отворённой двери тотчас же застлался тёплым паром, повалившим из конюшни. Аромат инея и опавшей листвы тонко потянул по стойлам.
Лошади хорошо знали, что сейчас будут засыпать овёс, и от нетерпения негромко покряхтывали у решёток. Жадный и капризный Онегин бил копытом о деревянную настилку и, закусывая, по дурной привычке, верхними зубами за окованный железом изжёванный борт кормушки, тянулся шеей, глотал воздух и рыгал. Изумруд чесал морду о решётку.
Пришли остальные конюхи – их всех было четверо – и стали в железных мерках разносить по денникам овёс. Пока Назар сыпал тяжёлый шелестящий овёс в ясли Изумруда, жеребец суетливо совался к корму, то через плечо старика, то из-под его рук, трепеща тёплыми ноздрями. Конюх, которому нравилось это нетерпение кроткой лошади, нарочно не торопился, загораживал ясли локтями и ворчал с добродушною грубостью:
– Ишь ты, зверь жадная… Но-о, успеешь… А, чтоб тебя… Потычь мне ещё мордой-то. Вот я тебя ужотко потычу.
Из оконца над яслями тянулся косо вниз четырёхугольный весёлый солнечный столб, и в нём клубились миллионы золотых пылинок, разделённых длинными тенями от оконного переплёта.
