К вечеру, когда сумрак окутал плотной пеленой не только лес, но и речную низину, была готова только одна стена. Нежка с Зорькой разложили запасы. У Зорьки была репа и туес с овсом, все, что брала коровке, остальные припасы остались на возах свекрови. У Нежки мешочки да туески были малые, но всего по чуть-чуть — туес муки, вяленной рыбки пяток, ячменя, соли, пшеничной крупы. Надолго ли хватит? Ежели удастся сохранить от лесной живности, да с умом подойти, то можно растянуть и на месяц, а то и на два.
— В одном месте лучше все не складывать, — рассудила Зорька, — а ну как лихие люди набредут, кинутся отбирать, так из одного угла отдадим, а в другом все ж что-то останется.
— А тут тати лесные есть? — опасливо прижался к матушке Михалко.
— Нет, одни мы тут, но так сподручней будет, — поспешила его успокоить тетка.
— А домой мы когда? — пискнула Любава.
— Мы теперь всегда здесь жить будем? — испуганно оглянулась на мрачный лес Забава.
— Нет, пока поживем, а там видно будет, — отозвалась Нежка, укладывая детей на сани.
— А вдруг батюшка вернется и нас не найдет? — высунула из сена головку Любава.
Нежка ничего не ответила, она порылась в суме и достала медовых петушков.
— Берите вот, подсластите ночку, — сунула она детям. — Думала, вдруг дорогой разойдутся, утешиться дам, а гляди ж ты два дня продержались.
Зорьке подумалось, что леденцы следовало все же оставить про запас, когда голод подступится ближе, но она не стала о том высказывать Нежке. Пусть детки побалуются, когда теперь еще будет такая возможность… и будет ли.
Две женщины протянули руки к ласковому костру.
— Зачем ты за нашего Киршу пошла? — неожиданно спросила Нежка.
— Так вышло, — пожала Зорька плечами.
— Свекор был жив — в кулаке всех держал, и меньшой тише воды был, а как старика не стало, — Нежка махнула рукой. — Бедовый, так и думали, прирежут где под забором, до седых волос не доживет.
— Да пока болел, смирный был, — усмехнулась Зорька.
— Но ты с норовом, приструнишь, — улыбнулась и Нежка. — Григорий мой потише, так иногда вспылит… — она глубоко вздохнула и залилась слезами.
— Нежечка, милая, ты чего?
— Сгинет он, чует мое сердце — не увидимся больше. Сироты мы.
— Что ж ты раньше времени хоронишь? Он с князем ушел, новгородцы на подмогу придут, экая силища, новая сеча будет, справятся, — повторила Зорька слова, слышанные на торгу, про мрачные думки мужа она решила не сказывать.
— Ладно уж, спать давай, — вздохнула Нежка.
Они улеглись на лапник по обе стороны от костра. Наступила тишина.
— А правда, что ты немого своего любила? — долетело до Зорьки чужое любопытство.
Зорька посмотрела на черное небо, в прорехе туч блеснула одинокая звезда.
— Правда, — тихо проговорила Зорька.
Неждана больше ничего не спрашивала.
Утро встретило тяжелым огорчением — у коровы пропало молоко. Кто в том был виноват, может, Зорька недостаточно следила за буренушкой, мало старания проявила, может, следовало в сани взять и теленочка, сена побольше, дорогой запаривать овес, пожертвовать одной репкой, чтобы как детям малым подсластить четвероногой страдалице суровую реальность? Что теперь об том судить, как получилось.
Лесные жительницы снова впряглись в работу. Зорька с Михалкой городили новый плетень, Нежка пошла рубить на реке прорубь. Но едва она спустилась к реке, как тут же кинулась назад. Тяжело вскарабкалась на склон и подбежала к Зорьке. Та удивленно уставилась на подругу. Нежка лишь кивнула в сторону луга. Зорька начала всматриваться вдаль. Там, где луг переходил в тонкую полоску леса, почти сливаясь с небесной синью, поднимался черный дым.
— Это наш Юрьев горит, — прошептала Нежка.
— Да ну, Юрьев в другой стороне, то в верви какой пожар, — растерянно пробормотала Зорька.
— Верно тебе говорю, по кругу мы ходили, тут недалече. Юрьев гибнет.
— Да нет, быть того не может! — но и сама Зорька уже не верила в свои слова.
Они стояли и смотрели на едва различимую тень беды, а сердца неистово колотились от тревоги.
Данила очнулся то ли от глубокого сна, то ли от беспамятства, сел на лавке, спустив ноги на холодный пол. На противоположной от печи лежанке бочком, с подушкой под спиной, лежал дед Фрол. Он увидел молодого хозяина, радостно помахал рукой, мол, хорошо, что поднялся. Осьмы в горнице не было. Данила наклонился, чтоб обернуть ступни обмотками и почувствовал резкую боль в левом боку, в очах потемнело. Кровит ли? На сером полотне рушника проступали два бурых пятна. След несвежий, запеклась кровушка, это хорошо. Стиснув зубы, Данила все ж обмотал ноги и втиснул их в сапоги. Меж бурых пятен выступило новое ярко-алое пятно.
Не обращая внимание на кровь, Данила натянул рубаху, выдохнул, снова кольнуло. Ай, что б тебя, дурень косматый! Шаркающей походкой, словно старик, Данила прошел к Фролу.
— О-а э? — спросил он про Осьму.
Дед замахал, мол, ушла… нет, убежала. «Куда убежала?» — скосил глаза на дверь Данила. Фрол что-то ответил, шамкая тонкими губами. «Куда?» — сдвинув брови, дернул подбородком Данила.
— Подсоблять, — это Данила понял хорошо.
