Она действительно это сказала — «достанется», без стеснения, и Иван невольно улыбнулся. Не «я достанусь ему», а именно так.
— Что вы? — тихо спросила L., вдруг слегка покраснев.
— Ничего, — уверил он и торопливо перевел разговор: — Скажите мне лучше, кто-нибудь подходил потом, допытывался?.. — Он кивнул на холст. — Скандал, шум были?
Нелли покачала головой:
— Встревожились, конечно, люди, но вы правы: он ведь не себя резал. И думаю, это все же его дело, как избавляться от неких… — тут она дернула плечом, — воспоминаний? Он сказал мне и дяде — тот тоже подходил — еще странное, вроде: «Все не то… не хочу видеть, мне тошно»… А что не хочет? Не знаю.
Иван вспомнил, что и сам слышал подобное, но мысль D. не закончил. А дальше, дальше? Догадка ужасала: возможно, юношу ослепило потаенное желание отомстить злее, вернуть сторицей детскую боль, изрезать ножом
— Он злился? — тихо спросил он. Благо, Нелли не пыталась его утешать, вообще будто не заметила слабости в его голосе и не стала допытываться о причинах. Он уточнил еще глуше: — Когда резал картину, злился? Кричал, может, проклинал кого-то?
Нелли все молчала. Отняв ладони от лица, Иван увидел, как она впервые — от знакомства до этой минуты! — отвела глаза, то ли виновато, то ли испуганно.
— Я точно не видела, металась там у него за спиной, не знала, что делать… но мне показалось, он плакал. Это не была злость, скорее большое горе.
Иван кивнул.
— Может, ему сказали что-то об этой работе? — предположила L. — Какую-нибудь резкость? Все-таки не все еще свыклись с его техникой; да и тут, знаете, была пара гадких совершенно экземпляров, которые, например, считают, что женщине не дозволено писать рыцарей и революционеров, да и вообще выставляться…
— Может быть, — словно автомат, повторил Иван, просто чтобы не забивать ее голову чужими бедами. — Премерзко, если так. Что ж… главное, теперь все в порядке?
— Похоже, — кивнула она и обернулась на свои беспризорные картины, около которых — особенно возле француженок, идущих на Версаль, — успела скопиться толпа. — Иван Фомич, прошу меня извинить, но я пойду. Была очень рада познакомиться; на случай, если не встретимся вечером, прощаюсь с вами сейчас.
Иван улыбнулся с некоторым даже облегчением: не нужно, совершенно не нужно посвящать эту удивительную девушку в такую грязь. Да и раз не объяснил граф, какое право у Осы? Руку хотелось поцеловать, но Нелли подала ее на иной манер, для простого пожатия, и он ответил с секундной заминкой. Сказал:
— А рыцарей вы написали замечательно. И все прочее тоже.
В мгновение, когда соприкоснулись их ладони, сердце Ивана — кажется, впервые за последние годы — наполнилось пронзительным, упрямым, не находящим на пути никаких мучительных условностей теплом. Хорошая девушка. Такая… настоящая.
Нелли ушла, а он все глазел ей вслед, ничего не в силах с собой поделать. В рассудке, конечно, билось сердитое «Очнись, отверни свою безмозглую голову, вспомни, что натворил, займись делом!». D., впрочем, появился рядом сам; не пришлось искать повод ни чтобы оторвать его от беседы, ни чтобы задать вопрос о неприятном инциденте.
— Пожаловалась на меня? — мирно спросил он. Услышав вроде ровный, но все же чуть звенящий недавней истерикой голос, Иван отбросил наконец наваждение. — Не вздумайте и вы мне пенять! Моя работа; что хочу, то и… — Он быстро выдохнул, ударил сам себя по щеке, простонал уже иначе, с беспомощной виноватой грустью: — О-ох, забудьте. И простите! Это никого не касается.
Все-таки было в нем еще много детского, от мальчишки, который на глазах Ивана часто бегал за любимым рыцарем и сражался с ним на деревянных мечах. А может, к подобному — к резкой обороне границ, вещей и даже ран — стремятся все незаурядные люди, творческие особенно?.. Порой, например, знакомясь с писателями, Иван это подмечал. Поди пробейся за эту стену «я вот так хочу, а ты отойди».
— Не стану я вам пенять, — уверил он, но пальцами все же провел по холсту, на котором висели лоскуты змеиной кожи. — Просто жаль, красиво…
— Неправильно, — выпалил D. и сжал губы до побеления, но тут же добавил с какой-то даже ненавистью: — И я не должен был ее сюда везти, пока она хоть в чем-то фальшива! Нужно было оставить, но честолюбие взыграло; я знал ведь, как будут смотреть; ненавидел — а знал… что ж! Теперь придется перерисовывать. И к лучшему.
— Ее никто не купил? — спросил Иван, об ответе, впрочем, догадываясь.
— Я бы ее вряд ли продал; не могу никому позволить поселить в доме такую тьму… — D. натянуто улыбнулся. — Впрочем, никто и не пытался. Люди чувствуют. Такое — чувствуют.
