Поля смотрела вдаль, смотрела на морскую зелень, на тьму морскую. Солнечных зайчиков — от края до края.
Нет, дельфины не собирались показываться ради какой-то девчонки, да ещё приезжей.
Поля посидела с закрытыми глазами. И пожалела: может, они и показывались, пока она жмурилась.
— Бабушка? Я иду за мошками! — объявила Поля.
В ту ночь она спала на полу, и ее матрос шуршал, шептал, как само море.
«Я настоящая морячка!» — сказала себе Поля, загадывая морские сны.
— Эй! — кричал с улицы сосед. — Эй!
— Я тебе не эй, — сказала Поля, выходя на крыльцо. — Меня зовут Пелагея. Имя греческое, а по-русски означает «морская».
— Ну, пусть Пелагея! — согласился мальчишка. — Хочешь, змеиный курган покажу.
— Хочу.
— Надевай ботинки — там и бодяки растут, и бесогон.
Шли по степи, высматривая в небе поющих жаворонков.
— А ведь они нам радуются, — сказала Поля.
— Они небо любят. В траве тоже посвистывают, а в небе, видала, как?! Трели.
Впереди земля была малиновая от чудесных шапок колючего татарника.
— Прямо заросли! — удивилась Поля.
— Бодяк! — сказал Георгий.
— По-нашему татарник.
Татарник вдруг сразу кончился. Теперь они шли по седым ковылям.
— На море похоже, — сказал Георгий. — На штормовое. Баллов пять-шесть. — И схватил Полю за руку.
Среди ковылей лежала змея.
— Половину тебе, половину мне! — Поля изумилась, а Георгий засмеялся. — Это же выползень. Змеиная кожа. Змеи кожу каждый год меняют.
Мальчишка осторожно поднял находку.
— Лопается. Давай в шапку твою положим.
Поле было страшновато, но согласилась.
— Привалило! Уж так нам с тобой привалило! — радовался Георгий. — У тебя бумажник есть?
— Бумажника нет. Есть кошелёчек для мелочи.
— Ну и ладно. Положишь кусок выползня в кошелёк, и вместо копеек у тебя гривни будут водиться.
— У нас рубли.
— Значит, рубли. Какая у вас самая большая деньга?
— Наверное, тысяча. Я её не видела.
— Теперь увидишь! Прямо обалдение! — Георгий заглянул в Полину шапку, полюбовался выползнем. — С узорами. Ну, чего? Бежим?
На вершину кургана они влетели вместе. Поля ахнула:
— Георгий!
В степи паслись длинноногие, длинношеие птицы.
— Журавли! — прошептал Георгий. Он тоже наконец удивился. Пригнул голову, стал отступать. Поля тоже пригнулась, тоже попятилась.
У подножия кургана мальчишка, перевёл дух.
— Не спугнули! — И признался: — Я журавлей только в небе видел.
— А я в кино, — сказала Поля.
Дождь пошёл из серого облачка. Да пуще, пуще! Было небо синее, и откуда что взялось — ни единого просвета.
— Смилостивился Господь — дождя послал! — обрадовалась прабабушка. Поглядела, как Поля томится возле окошка, достала из шкафа альбом.
Бабушка обрадовалась:
— С детства любила фотографии смотреть.
Поле удивительно было — бабушка говорит: с детства. Папу и маму в пелёнках Поля видела на фотографиях. А бабушка да прабабушка — они всегда были бабушка да прабабушка.
Альбом начинался фотографией величиной с календарик. Прабабушка всё-таки была маленькой! И даже очень маленькой. На фотографии поместились прапрадедушка с бородой и в картузе, прапрабабушка с шалью по плечам и шестнадцать белых головок. Самая крошечная — прабабушкина, она в семье младшая, и у неё было пятнадцать братцев!
Прабабушка смотрела на фотографию, подперев рукою щёку.
— Господи! Столько ртов, и — раскулачили.
— Как это? — спросила Поля.
— Вырастешь — узнаешь.
— В коллективизацию богатыми посчитали, — сказала бабушка. — Три коровы, три лошади, две двойные избы. Старшие прабабушкины братья Иван Порфирьевич да Михаил Порфирьевич свои уже семьи завели. Всех в кучу — двадцать пять-то душ! — и на озеро Иссык-Куль… В нашем роду теперь киргизы, казахи, уйгуры, хоть в Среднюю Азию поезжай, хоть в Китай — за свою сойдёшь.
Прадедушкиных старых фотографий было только две. На одной он в косоворотке, держит двумя руками огромную гроздь винограда. На другой — в шинели, в фуражке, с ремнём через плечо. Погон на шинели нет, а в петлицах какие-то треугольники.
— Прадедушка был большой командир? — спросила Поля.
— Ужасно большой.
— А сколько воинов у него было под командой.
— По-моему, он сам над собой командовал. До учебы в институте по столбам лазил — монтёр. Вот его и определили в связисты. Забыла, как речка-то называется. Двадцать восемь раз — в ноябре-то! — переплывал за день да за ночь ту речку — провода перебитые восстанавливал. В том бою весь их взвод полёг. Один мой Калинник уцелел. Шинель вся в дырках, а самого даже не поцарапало.
— Прадедушку твоего Господь на войне хранил, — сказала бабушка. — Помнишь, как он про двух лейтенантиков-то рассказывал?
— Такое не забудешь. Это уж в Германии было. Передышка у них после боя выдалась. Калинник сыскал какой-то окопчик немецкий, с крышей, и лежит, отдыхает. А тут два лейтенанта: «Нам карту надобно поглядеть, поищи себе, сержант, другое место». Дождик льёт, а что поделаешь. Начальство приказало — исполняй. Вылез Калинник — мокнуть, но жить: в окопчик через минуту мина угодила. Прямёхонько.
