— А зачем мне столько золота? Я не во дворце родился. А если в мой карман попадут неверные деньги, покажется, что змея заползла.
— Видно, в голове у тебя не все в порядке. Но что же с тобой делать?
— Что хочешь делай, Джумакули, только знай— на темные дела я не согласен…
— Уж не подозреваешь ли ты меня в чем-то?..
— Ты не обижайся, Джумакули, мы с тобой по-разному смотрим на жизнь и у нас разные пути. Мне бы снова стать учителем или, на худой конец, писарем в конторе. С такой работой я бы справился.
— Слышать об этом не хочу! Давай добьюсь, что тебя изберут старшиной в твоем родном ауле?
— Ни за что!
— Тяжелый ты человек. Отдохни, поспи, подумай. Спокойной ночи.
Аннасеидов был тщеславен, вот почему хотел он облагодетельствовать Кайгысыза. В школе Кайгысыз был одним из лучших учеников. Джумакули — первым среди худших. Надо же теперь заставить этого голоштанного парня прочувствовать свое унижение.
Утром Джумакули отправился в один из аулов и пригласил Кайгысыза его сопровождать. Взяв с собой одного джигита, они втроем отправились в путь.
Дорога была тяжелая, — по весне в русло Теджена приходили паводковые воды, в арыках наслаивался ил, а когда его прочищали, по берегам разливалась густая, как сметану, жижа. Подпочвенные воды, поднимаясь на поверхность, тянули за собой соль, и на бесплодной земле росли лишь редкие кусты гребенчука да солянка. Кое-где поля, казалось, были политы кислым молоком.
В верстах десяти от города велись хошарные работы. Дехкане, полуголые, истекающие потом, очищали арыки. Работы велись в два приема: те, кто стоял внизу, тяжелыми лопатами, на которых умещалось по пуду земли, передавал ее товарищам, а уже те, верхние, отбрасывали дальше. «А еще говорят, что ад на том свете, — думалось Атабаеву. — Да можно ли представить более адскую работу?»
Кайгысыз молча поглядел на Аннасеидова, но тот равнодушно взирал своими маленькими, глубоко запавшими глазками на измученных людей, — они, как мураши, копошились в арыках, тянувшихся до горизонта.
В ауле, куда приехали к вечеру, властвовала угнетающая нищета — черные кибитки, утонувшие в пыли, грязные ребятишки у входа, а заглянешь внутрь, там утвари — курица на спине унесет.
Кибитка, в которую пригласили толмача, не походила на другие: там уже ставили котлы на огонь, тащили освежеванного барашка, кипел самовар. Кусок не лез в горло, Кайгысызу казалось, что пища сварена на поте тех людей, что копошились в арыке, вдоль дороги. И разговоры за столом были в тон этому ощущению. Аннасеидов появился в ауле, как посредник русских и армянских купцов, которые заранее, за полцены скупали у дехкан урожай.
Неприязненно смотрел Кайгысыз на то, как двигались скулы Джумакули, как жадно пожирал он плов с курятиной, как снисходительнб, будто совершая благодеяние, отсчитывал деньги, — а ведь он грабил людей! Он прилетал в аул, как стервятник на падаль. И в ушах Атабаева звучал то г же жалобный, ночной голос из красноводской чайханы: «До каких же пор?.. До каких?..»
Снова Мерв… Все так же несет медлительные теплые воды Мургаб. По улице стучат колеса фаэтонов. Дуги моста через Мургаб, жалкие лавчонки на левом берегу, разноплеменная толпа базара, пришлый народ — армяне, персы, русские, евреи, грузины, даже немцы-колонисты. А по другую сторону реки — мрачные крепостные постройки, Там русский гарнизон, солдатские казармы, уездное управление. Там и дома местных богачей.
Знакомый город… Здесь когда-то два молодых учителя начинали свою работу в школе. Конечно, Мерв куда оживленнее сонного Бахардена, но после Ташкента жизнь в нем кажется беспросветной. И нет рядом друга, которому доверял… Разлука всегда горька, но никогда еще не чувствовал Кайгысыз так остро свое одиночество — Мухаммедкули учительствует в своем Бахардене, а ты тут шагай-вышагивай в чужой толпе. Изредка встречал Атабаев своих недавних учеников, они подросли, бежали, издали наскоро приветствуя его взмахом руки.
— А не пойти ли тебе конторщиком в банк? — спросил его однажды старший брат Агаджан. У него большие связи с купцами и русскими чиновниками. Он может устроить неудачника — пусть щелкает костяшками счетов, может быть, дурь из головы выбьется.
Утром Кайгысыз сел за конторку в комнате с зарешеченными окнами. Деревянная стойка, за ней посетители, у оконца другой чиновник — Иван Антоныч, русский старичок с черными сатиновыми нарукавниками. Он старше по чину бывшего учителя. Старик поглядел на туркмена из-под очков, молча кивнул головой и отвернулся.
Вот и началось безотрадное, существование, хуже ничего не придумаешь: бумаги, бумаги, бумаги… стакан чая, бумаги… стакан чая и стук костяшек на счетах…