Мне не приходится ждать долго. В ту самую секунду, как Энсель вылетает на поляну, я камнем падаю на него сверху. Он спотыкается и падает, но я остаюсь стоять. Барнабас говорил, что я приземляюсь как кот — твердо, на все четыре лапы. Что ж, он был прав.
Энсель отползает от меня, тянется к мечу, который выпал у него из руки при падении. Я наступаю ногой на рукоять. Он скребет по мечу рукой, но завладеть им не может. Я ставлю вторую ногу ему на грудь.
И жалю. Снова и снова. До тех пор, пока пропитанная кровью рубаха не превращается в клочья, а взгляд гаснет.
Когда я добираюсь до города, над чудовищной лозой сгущаются сумерки. От армии Энселя остались лишь многочисленные следы сапог у стены, а Оливера, Греты и Рена нигде не видно. Я хватаю за руку первого попавшегося стражника:
— Король жив? — и не дышу, пока он не кивает, глядя на меня круглыми испуганными глазами. — Где он? И где Рен? — Последнее слово я произношу с трудом.
— Ко… король вернулся во дворец. Рена отправили домой… Кажется, та девочка пошла с ним.
Я отпускаю стражника, бегу к дому Рена и врываюсь на кухню. Он лежит на койке у очага. Лора сидит рядом с ним, но не делает ни движения в мою сторону. Лишь упав на колени около койки, я замечаю, что Оливер снова сидит в своем кресле. Грета и Делия жмутся друг к другу на скамеечке у огня и глядят на меня.
Я хватаю Рена за руку. Лицо у него пепельно-серое, голова перевязана. Он не шевелится. Вид у него умиротворенный, несмотря на бледность. Во мне просыпается надежда.
— Как он? — шепотом спрашиваю я.
— Врач говорит, он поправится. Он все время без сознания. Вместо него вести пошел разносить отец.
Лора говорит резко и отрывисто. Я ей не нравлюсь. И трудно ее в этом винить, думаю я, бросив взгляд на свой залитый кровью наряд.
— Кимера, дорогая моя, — говорит Оливер. — Нападающие бежали. Ты до смерти перепугала наемников из Белладомы. Большинство сбежало после того, как ты за несколько секунд расправилась с целым отрядом. А когда дошла весть о том, что Барнабас исчез, а король Энсель умер, удрали все остальные.
— Они же наемники! Зачем им драться, если платить некому? — ухмыляется Грета.
Оливер берет мою вторую руку, не обращая внимания на запекшуюся кровь и раны.
— Я знаю, что ты перенесла из-за обмана Барнабаса. Спасибо тебе. Я искренне тебе благодарен.
Я разеваю рот и заливаюсь краской.
— Спасибо, сир. А что Барнабас? Куда он отправился?
При упоминании этого имени Лора сплевывает. Я не обращаю на нее внимания и смотрю только на Оливера.
Лицо его суровеет.
— Барнабас взялся за свои обычные штучки. Чтобы мы не мешали ему проникнуть за стену, он заколдовал сорную траву, и та оплела нам со стражниками ноги. К счастью, даже основания стены хватило, и в город он войти не сумел. Когда я освободился, он исчез.
Оливер смотрит на меня со странным выражением лица.
— Ты ранена, дитя?
Я не сразу понимаю, что он хочет знать, сколько из той крови, в которой я вымазана, — моей собственной. У меня ноют ребра, по всему телу зудят царапины, которые я заработала, когда неслась через лес, не обращая внимания на ветки.
— Нет… то есть я ничего такого не чувствую.
Он делает знак Лоре:
— Будь любезна, приготовь Кимере ванну.
Лора отрывисто кивает и выходит из комнаты.
— Твою одежду она тоже постирает. И поможет подлечить раны, если таковые имеются.
При мысли о ванне мне становится очень неуютно.
— Может, не надо? Я не хочу навязываться. Я только хотела с вами поговорить, сир. Мне нужно многое вам сказать.
Его теплая мягкая ладонь касается моей щеки. Почти так же, как это делал Барнабас, когда притворялся моим отцом. Но прикосновение Оливера — это что-то иное. Разница между ними — как между настоящей заботой и лживым притворством.
— Нет уж, пожалуйста, останься. Поговорим завтра. Сегодня нам нужно отдохнуть. Кто знает, что принесет с собою утро?
Делия застенчиво мне улыбается, а Грета кладет мне на руку твердую ладонь:
— Я рада, что Энселя больше нет. И рада, что ты за нас.
Я улыбаюсь:
— А я рада, что вы — за меня.
Входит Лора и ведет меня по коридору в комнату, где клубится пар. Мне до боли хочется погрузиться в воду и расслабиться, хоть ненадолго.
— Разденешься вот здесь, за ширмой. Смой с себя всю эту гадость. — Лора морщит нос. — Я повешу тебе свежее полотенце и ночную рубашку.
Я делаю все как приказано, но вздрагиваю, не успев скользнуть в воду, — кто-то скребется за окном. Укутавшись в крылья, я подкрадываюсь к окну. Там скребутся все сильнее.
За окном хлопает крылышками Пиппа. Я распахиваю раму, она влетает внутрь, едва не сбивая меня с ног, бешено молотит крыльями и лижет мне лицо. Я отпихиваю ее и смеюсь. Она жива! Я-то была уверена, что она погибла вместе с курами, когда горел наш дом.
Я чешу ее за ухом, как некогда Барнабас. Она радостно поскуливает и льнет ко мне.
— Я по тебе тоже скучала, — говорю я.
Ванна такая большая, что в нее помещается и хвост, и крылья, и я сама. Пиппа сворачивается калачиком на полу рядом и часто дышит. Я взбиваю шипастым хвостом пузыри и чувствую, как тепло проникает в усталые мышцы, перья и чешуйки.
Мы в безопасности. Хотя бы сейчас.
