— Не знаю, господин, — произнес он с тяжелым вздохом. — Вы это… чужие. Да и нечистый с вами… — Он почему-то покосился при этих словах на Имлах, которая покраснела от негодования. — Девочка ваша тоже очень подозрительная. Кто вас знает, господин, — заключил он. — Мор, неурожай, то, се… Зачем рисковать, верно?
И он заискивающе улыбнулся. Вот ведь мерзость. Я вам тут устрою по полной программе — и мор, и неурожай. Все получите, голубчики, и в больших количествах.
Хруотланд замолчал, и я приметил, что он начинает косить глазами в темноту, помышляя о побеге. Но он боялся — боялся худенького парнишки с мечом на коленях. Боялся человека, который не бил его, не ругал, не угрожал, а наоборот, угостил и предложил согреться у костра.
— Здесь есть чародеи? — спросил Исангард неожиданно.
Этот вопрос почему-то не вызвал у местного жителя приступа тупоумия.
— Был да помер, — ответил он с готовностью.
— Кто научил вас нападать на всех чужих?
— Не знаю, — тоскливо сказал Хруотланд. Я видел, что он и в самом деле не знает. — Вы ищете Чудовище, правда?
Он с надеждой уставился на Исангарда. Это была его первая попытка сделать самостоятельное умозаключение. Что ж, такое стоит поприветствовать.
Исангард сразу насторожился.
— В первый раз слышу о каком-то чудовище, — заявил он.
— Ну… Чудовище… — протянул Хруотланд. Ему явно не хватало слов для того, чтобы выразить обуревавшие его чувства. — Змей, можно сказать… Удав! — выпалил он, вскинув прояснившиеся на мгновение глаза. Затем они снова помутнели, и он добавил упавшим голосом: — Ядовитый…
— Откуда оно взялось?
— Оттуда, — многозначительно прошептал громила и замолчал, шевеля губами.
Исангард вцепился в него мертвой хваткой.
— Где оно?
— Правильно идете, господин. Все прямо, прямо. За реку. Увидите.
— Что это за чудовище? — Для внушительности Исангард встал.
Громила тоже поднялся и втянул голову в плечи.
— Не бейте меня… — сказал он. — Я не знаю… Я правда не знаю…
Исангард молчал угрожающе. Громила лихорадочно порыскал в своей памяти и выдавил:
— Вонючее оно…
Исангард помолчал еще немного. Громила уже был готов пасть на колени, умоляя о пощаде. Наконец, Исангард сказал:
— Убирайся отсюда… Смотреть на тебя противно.
Хруотланд не сразу осознал, что его отпускают на все четыре стороны, пока Исангард не топнул ногой и не заорал на него, окончательно потеряв терпение:
— Убирайся, я сказал!
Громила шмыгнул носом и, пятясь, выбрался в темноту. Через секунду мы услышали топот — он удирал от нас со всех ног. Исангард плюнул.
— Давайте спать, — предложил он и тут же начал устраиваться.
Я долго еще смотрел, как догорает костер. Слишком много чая я выпил. Спать совсем не хотелось. Имлах тоже долго не могла уснуть. «Ну вот, — подумал я специально для нее, — удав какой-то ядовитый… Наконец-то мы нашли себе развлечение. Что скажешь?»
Имлах не ответила.
Прошел еще один день. Мы были все еще живы. Из чистого упрямства Исангард не хотел поворачивать назад. Кроме того, как я понимаю, его терзало любопытство, Ах, как это, право, интересно — угробиться, но перед смертью все же выяснить, кому и с какой стати не понравилось, что он решил прогуляться здесь в компании своих друзей?
Мой подвиг остался на берегу черной речки, и о нем никто уже не вспоминал. Мы шли втроем по бесконечной холмистой равнине. Ветер свистел у нас в ушах, тучи неслись, регулярно поливая нас дождем — жары как не бывало. Идти стало намного легче. Но послабление со стороны природы вовсе не означало, что хозяева Южных Окраин откажутся от мысли нас прикончить.
— Вон, впереди, видишь дерево? — сказал мне Исангард.
Я видел дерево. На много миль вокруг тянулась равнина, когда-то распаханная, а теперь заросшая лебедой и ромашкой, и только одно дерево маячило впереди на холме. На него-то и указывал Исангард.
— Вот там мы передохнем, — сказал он.
Я уныло кивнул. До отдыха, стало быть, не так уж близко, но с Исангардом спорить не приходится. Даже Имлах идет молча, а мне, разметавшему в одиночку полчища врагов, вообще не пристало показывать свою слабость. Я поплелся дальше. Когда конец пути виден, идти все-таки легче.
— Знаешь, Исангард, — сказал я в порыве доброго чувства. — Ты хоть и профессиональный убийца, а все-таки хороший человек.
Не оборачиваясь ко мне, он подавился смехом. Я решил не обижаться. Привычка смеяться не вовремя — не самая худшая из его привычек.
Ромашки пахли оглушительно. У меня от них, по-моему, аллергия на ухе вскочила. Я отчаянно поскреб ухо пальцем. «Это у тебя от грязи», — злорадно подумала Имлах. Я обернулся и посмотрел на нее в упор. Светлые жесткие волосы торчат, как перья, из-под мятого чепчика, нежно-лиловое пятно синяка расплывается по левой скуле, рубашка изодрана в клочья и вся в потеках пота… Очень мило выглядит единственная дама в экспедиции.
— Ты бы хоть иголку с ниткой себе соорудила, — сказал я, не снисходя до телепатии. — Оборванка. Стыдно рядом с таким пугалом в приличном обществе показаться.
— Ненавижу домашнее хозяйство, — ответила Имлах. — Пора бы уж это усвоить, Кода.
