И тут раздался оглушительный грохот. Т. как-то странно застонал, приподнялся – и грянулся об пол. По телу прошла судорога. Шутка приобретала жутковатый оттенок: все выглядело слишком реалистично. Мы бросились к Т. Кто-то схватил со стола подсвечник и поднес его ближе. Лицо у Т. подергивалось, как в припадке падучей, и сам он весь корчился, извивался, словно перерезанный лопатой дождевой червь. Из раны, темневшей на груди, сочилась, стекая по белой коже, алая кровь.
Увы! Револьвер оказался отнюдь не игрушкой…
Мы молчали, застыв в каком-то странном оцепенении. Кошмарное повествование завершилось достойным образом. Все произошло в считаные секунды, но нам показалось, что миновала целая вечность.
«Невероятно… – подумал я. – Впрочем, если вдуматься, это вполне в духе Т.: он ведь и собирался довести свой чудовищный счет до сотни… Выбрав для этого самое подходящее место – нашу Красную комнату! И, как всегда, все сделал чужими руками… Да, Т. остался верен себе до конца: ни один суд не сможет теперь предъявить обвинение официантке – ведь мы, шестеро, были свидетели…»
Остальные, видимо, были погружены в те же невеселые размышления. В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь рыданиями официантки, лежавшей на полу. В призрачном свете свечей вся эта сцена выглядела достаточно нереально.
Неожиданно к рыданиям девушки примешался какой-то посторонний, странный звук, похожий на сдерживаемое хихиканье. Я приподнялся. От ужаса у меня волосы зашевелились на голове.
– Ну что же вы, господа, – проговорил «покойник». Борясь с новым приступом смеха, Т. не выдержал и расхохотался открыто: – Неужто до вас еще не дошло?!
Распростертая на полу официантка тоже встала, буквально изнемогая от смеха.
Мы просто онемели от изумления. А Т. протянул нам на ладони какой-то круглый мешочек.
– Взгляните. Это вот «пуля», сделана она из бычьего пузыря. Я начинил ее красными чернилами. При ударе оболочка лопнула, и чернила вытекли. Стопроцентная липа! Такая же липа, как и все мои россказни. Спектакль удался на славу. Вы изнывали от скуки – и мне захотелось развлечь вас. Рад, что это удалось.
Т. умолк, и официантка, его подручная, все время подыгрывавшая ему, неожиданно щелкнула выключателем. Вспыхнул ослепительно-яркий электрический свет, выхватив из полумрака наши растерянные лица и фантастическое убранство комнаты. Внезапно – словно фокусник сдернул «волшебное» покрывало – я увидел все уродство и фальшь окружающего: этих алых портьер, ковра, бархатных кресел, серебряного подсвечника, всей этой претензии на многозначительность… Выглядели они убого и жалко. И даже намека на тайну не осталось во всей нашей Красной комнате…
Делать было нечего, и, чтобы убить время, мы рассказывали по очереди разные страшные и удивительные истории. Вот что поведал нам К. – уж и не знаю, правда ли это или всего-навсего плод его воспаленного воображения… Я не допытывался. Однако должен заметить, что очередь его была последней, мы уже вдоволь наслушались всяческих ужасов, и к тому же в тот день непогодилось: стояла поздняя весна, но серые тучи висели так низко и за окном был такой хмурый сумрак, что казалось, весь мир погрузился в пучину морскую, – вот и беседа наша носила излишне мрачный характер…
– Хотите послушать занимательную историю? – начал К. – Что же, извольте… Был у меня один друг – не стану называть его имя. Так вот, он страдал странным недугом, по-видимому наследственным, ибо и дед его, и прадед тоже были склонны к некоторым чудачествам. Впав в христианскую ересь[43], они тайно хранили у себя в доме разные запрещенные предметы – старинные европейские рукописи, статуэтки Пресвятой Девы Марии, образки с ликом Спасителя; но этим их «коллекция» не исчерпывалась: они скупали подзорные трубы, допотопные компасы самых причудливых форм, старинное стекло и держали эти сокровища в бельевых корзинах, так что приятель мой рос среди подобных предметов. Тогда, вероятно, у него и возникла нездоровая тяга к стеклам, зеркалам, линзам, словом, всему, что отражает и преломляет окружающий мир. В младенчестве игрушками его были не куклы, а подзорные трубы, лупы, призмы, калейдоскопы.
Мне врезался в память один эпизод из нашего детства. Как-то раз, заглянув к нему, я увидал на столе в классной комнате таинственный ящичек из древесины павлонии. Приятель извлек оттуда старинной работы металлическое зеркальце, поймал солнечный луч и пустил зайчик на стену.
– Взгляни-ка! – сказал он. – Во-он туда… Видишь?
Я посмотрел туда, куда указывал его палец, – и поразился: в белом круге вырисовывался вполне отчетливый, хотя и перевернутый иероглиф «долголетие». Казалось, он выведен ослепительно сверкавшим белым золотом.
– Здорово… – пробормотал я. – Откуда он там взялся?
Все это было совершенно недоступной моему детскому разуму магией – и у меня даже засосало под ложечкой.
– Ладно уж, объясню тебе этот фокус. В общем-то, особого секрета тут нет. Видишь, во-от здесь, – и он перевернул зеркальце обратной стороной, – горельеф иероглифа «долголетие»? Он-то и отражается на стене.
