— Ты думал, что я такая же дура, как шестнадцатилетка Тинь. Это ей ты можешь морочить голову, и строить глазки, а мне уже много лет, Кай. Я не интересуюсь сопляками, которым еще надо держаться за материнскую юбку. Кстати, где твоя мать? Кто она?
— Умерла, — Кай уставился в пол, разглядывая чисто выскобленные доски. Провел пальцем по трещине в половице. — Моя мать умерла.
— Рассказывай, — велела Ласточка, сверля взглядом его затылок. — Я не верю, что все эти штучки начались только сейчас.
— Ну зачем тебе!?
— А затем. Я может смогу что-нибудь для тебя сделать. А может, и нет. Но мне надо знать, кто ты и что с тобой происходит.
Кай вздохнул, чувствуя давящее пожатие повязки на ребрах.
Ничего плохого ему эта женщина еще не сделала. Наоборот. Ну за ухо оттаскала, это не в счет. Гречка… и черт бы с ней. Почему он на нее так зол тогда?
— У тебя дети есть? — пробурчал он, не отрывая взгляда от половиц.
— Нет.
— А почему?
— По кочану. Мы ведь сейчас не обо мне говорим, так?
— А о ком?
— Кай!
— Ладно.
— Что ладно?
Он помолчал, подбирая слова. Это ей знать не надо, это и вовсе не стоит. И это. Вот то, пожалуй, тоже.
— Я так и вижу, как ты крутишься и выдумываешь, как половчее меня провести, — проницательно сказала Ласточка.
— Отстань, — огрызнулся он. — Я не люблю рассказывать.
— Да-да, ты таинственный и непостижимый. Но придется.
— Матери я не помню! — зло выпалил он, собравшись с духом. — Она была из благородных, это точно. Меня воспитал Вир, он брат ее был, двоюродный. Я жил с ним, пока не исполнилось пятнадцать. Был его оруженосцем. Я, наверное, плохо себя вел… А он…
— Лупил тебя доской от забора. Я его понимаю.
— Вобщем, он меня с детства опекал. Вир был странствующий рыцарь, иногда нанимался на службу на сезон-другой.
— И тебя с собой таскал.
— Ну да. Иногда мы часто переезжали с места на место. Он по-своему любил меня. И заботился.
Кай снова глянул на Ласточку, стараясь сделать взгляд попроникновеннее. Женщина задумалась о своем, но слушала внимательно. А он вдруг вспомнил, живо и ярко, как все было. Сколько крови он попортил своему рыцарю.
… Кай зашевелился, неуверенно поднялся на четвереньки, зачем-то попытался поправить оторванный рукав. Разьезжающимися глазами посмотрел на стоявшего над ним Вира.
Захихикал.
Пьян он был вдребезги.
— Вставай, — сказал Вир ровным баритоном. — Поднимайся на ноги, холера тебя забери. Не дело приличному юноше обжиматься в кабаках со всякой швалью.
Кай неуверенно встал на одно колено, ощупал виски, дернул головой, откидывая длинные волосы.
У Вира у самого были такие, смоляные, рассыпающиеся на отдельные перья, только с сильной проседью.
Кай отлепил от лица мокрую прядь и облизал губы. Свет факела плясал на его рыцаре, выхватывая пятнами то худые руки, то тень под скулой, то злые блестящие глаза.
— Вставай, Кай Вентиска — повторил Вир. — Нечего тебе тут делать. Пора спать. Пойдем.
Кай вцепился Виру в штанину, попытался встать на оба колена, его повело. Второй рукой он сцапал широкий рыцарский пояс, повис, потом шатнулся, уткнулся лицом в непотребное место и снова хихикнул, как публичная девка.
Ему было очень весело.
Вир глубоко вздохнул и вздернул того на ноги одним рывком.
Не зачем лекарке знать все это. Все равно ничего не поправишь.
— Иногда мы ссорились, — выдавил из себя Кай. — И тогда случалось… всякое. Молоко кисло. Свечи гасли. Это у меня с детства. Когда я злюсь. Или когда мне плохо. Или больно.
Он задрал голову, всмотрелся в спокойные светлые глаза. Неужели ей и впрямь не страшно? Слушает, что-то обдумывая про себя.
… - Иди вперед, я сказал! — взревел Вир, теряя последнее самообладание. — Иди, щенок, крысеныш, позор своей матери, пока я не погнал тебя пинками!
Он широко зашагал по коридору, подталкивая Кая. Тот сшибал углы, цеплялся за стены и спутника, потом, почти у самой двери их комнаты, рухнул на струганные доски и облевал порог.
Вир сцепил зубы, нагнулся и снова вздернул парня за шиворот. Другой рукой распахнул тяжелую дверь и швырнул его через всю комнату, не особенно целясь. Помедлил, переступил через пахнущую кислым лужу, заложил засов.
Кай влепился в стену и сполз около умывальника. За оконными ставнями поливал осенний дождь, холодный ветер кидал капли горстью, как горох.
Рыцарь перевел дух и привалился спиной к двери.
— Ладно, — сказал он, остывая. — Приведи себя в порядок. Завяжи штаны. Умойся. И ложись спать. Нам завтра выезжать.
Парень поднял голову и уставился на Вира сквозь спутанные пряди. Кривая ухмылка перекосила лицо.
— Ты мне не брат, не отец — чтобы указывать!
— Я твой дядя и опекун, этого довольно. Чего ты добиваешься?
Ветер налетел с удвоенной силой и затряс деревянные створки, грохая задвижкой.
— Я позор своей матери, ты сам сказал.
— Твоя мать умерла, спасая тебе жизнь.
— Ублюдок. Снежное отродье, — еще одна кривая улыбочка.
— Вины твоей в том нет. Вставай. Умывайся. Ложись спать.
Вир воспитывал мальчишку, как мог, а мог он плохо. Плохая нянька из бродяги рыцаря. Молчал почти до последнего. И только недавно, в пьяной ссоре, выложил ему всю правду.
