Доктор молча и не совсем благосклонно посматривал на старика.
Тнаыргын улыбнулся. Ульвургын лукаво подмигнул доктору, и все они направились в палату.
- Какомэй, ремкылин! Какомэй, гости! - удивленно-радостно вскрикнула Татьяна Николаевна.
- Здравствуй, Таня-кай! - протягивая руку, проговорил Ульвургын.
Она поздоровалась с ним и, подавая руку старику, сказала:
- Сам Тнаыргын пришел. Как я рада!
- Садитесь, садитесь на табуретки, - предложил им доктор.
Но старик Тнаыргын молча смотрел на русскую девушку, стоял, не проявляя желания сесть.
- Садись, садись, Тнаыргын. Что ты так засмотрелся на меня?
- Это ты, Таня-кай? - тихо спросил он.
- Ну конечно, я. А кто же ты думал?
- Не переселился ли голос твой в другого человека? Что-то моим глазам кажется перемена большая. Но, может быть, моим глазам нельзя и верить? А, Ульвургын?
- Это ничего, Тнаыргын, что голова стала седой, - сказала учительница.
- Стало быть, мои глаза говорят мне правду? - и у старика задергались веки.
- Ну, ну, Тнаыргын, что это ты? Разве ты не рад, что я осталась живой?
Старик неопределенно покачал головой.
- Это не беда, Тнаыргын. У нас на Большой Земле есть такие доктора, которые восстановят цвет моих волос за один час. И если тебе не нравится моя седая голова, то обещаю тебе, что когда я приеду к вам еще, мои волосы будут такими же, какими твои глаза привыкли их видеть.
- Сердце не изменилось ли твое? - спросил старик. - Самое главное сердце. Осталось ли оно таким, какое было? Ведь никто не может сделать сердце лучше, чем оно есть.
- А-а! Сердце осталось таким же. Если не веришь мне, спроси доктора.
- Не-е-ет... Я спрашивать доктора не буду. Зачем мне спрашивать? Я увижу сам.
Тнаыргын присел на табуретку.
- Сейчас зима. Когда лето наступит, седина твоя, может, пройдет. Ведь зимой песцы белые, а к лету становятся темными. Только я вот и зимой, и летом - всегда седой. А ты ведь слишком молода, чтобы носить белые волосы.
Учительница смотрела на старика, слушала его и думала: "Кто он, этот человек, всю жизнь ходивший в звериных шкурах?"
Она расстроилась, вспомнила почему-то, что никогда не знала своих родителей. Ей захотелось сказать этому старику что-то ласковое, теплое, но слова не находились.
Она напрягла свою мысль и вдруг сказала:
- Тнаыргын, ты настоящий человек. Ты - как хороший отец. Когда я в первый раз ехала сюда, я не думала, что здесь, в вашем суровом краю, я встречу таких хороших, отзывчивых людей.
- Хорошие люди везде есть, - сказал Тнаыргын. - И хорошие, и плохие. Есть и плохие. Они не придут к тебе, я это знаю. Они радовались бы, если бы твои глаза перестали смотреть на солнце. А я пришел. Потому что, когда новость пришла о тебе в мою ярангу, сон пропал у меня. Я думал всю ночь о тебе. И вторую ночь тоже думал.
- У меня, Тнаыргын, никогда не было отца. И матери не было. Я никогда их не видела. Я не могу представить даже их лица. Мне о них никто не рассказывал ни одного слова. И вот теперь мне хочется, чтобы они были похожи на тебя, Тнаыргын.
- Зачем говоришь такое? Или на вашей земле без отца и матери родятся люди? Что-то я не могу понять тебя. Не больна ли ты сильно?
- Нет, Тнаыргын, я здорова. Я объясню тебе сейчас. На Большой Земле была великая война. Люди бились за то, чтобы на земле была справедливость. Потом наступил голод. Людям нечего было есть, и они умирали. В то время я была очень маленькая. Может быть, и говорить еще не умела. Кто-то меня, может быть, нашел на улице и взял. Я росла в доме, где много было собрано таких детей. Потом попала в школу, вот в такую же школу-интернат, как у нас здесь. А когда я стала взрослой, мне самой захотелось работать с детьми. Так я стала учительницей. И вот почему я никогда не видела своих родителей. Теперь ты понимаешь?
- Да, я понимаю, - ответил он.
- И когда ты вот теперь пришел ко мне и так хорошо говоришь со мной, мне показалось, что ты - это отец мой. Мне захотелось считать тебя отцом своим.
- Меня, старика Тнаыргына, считать своим отцом? - недоумевающе спросил он. - Или ты, русская девушка, не знаешь, что я чукча?
- Знаю, Тнаыргын. Мне все равно: чукча ты или еще кто, но я вижу в тебе настоящего человека, человека с большим сердцем.
- Ну, если хочешь, считай меня отцом. Можно.
Старик глубоко задумался, и никто не нарушал его молчания. Потом он сказал:
- Только мне нехорошо стало.
- Почему?
- Ты помнишь, Таня-кай, когда в первый раз ты приехала к нам в ярангу, и мои глаза в первый раз увидели тебя, и уши мои в первый раз услышали голос твой, - я обманулся тогда. Я боялся тогда за детей нашего народа. Я не поверил тебе... сначала. Вот почему нехорошо мне теперь.
- Но ты ведь потом поверил?
- Да, это верно. Но все равно: зачем сразу не поверил? Тогда первый раз глаза мои смотрели на русскую девушку. Русских мужчин, когда я был молод еще, много знал я. И американских тоже. Все они были злы и алчны, как волки. Врагами считал я их. И тоже, выходит, обманулся.
- Нет, Тнаыргын, ты не ошибся. Русские, которых ты знаешь теперь, это совсем другие люди.
