Ульвургын отлично понимал, почему теперь родителей не приглашали за стол: он видел сам, что не было ни одного свободного места. В этом шутливом упреке я почувствовал его особенно хорошее настроение.
Едва ученики разместились за столами, как в коридоре что-то крикнули.
Ульвургын тотчас вышел на улицу, оглядел кругом небо, посмотрел на море и сказал:
— Домой, домой!
— Почему так скоро, Ульвургын? И волна сейчас за мысом.
— Ничего. Одна шкуна впереди, другая сзади. Вельботы в середине. Надо прорваться сегодня, а то застрянем здесь. Охотиться надо. Моржи уйдут — кого стрелять будем?
Он поспешно вошел в интернат и крикнул:
— Тагам, тагам!
Люди сразу побежали на берег, ученики тоже повскакивали с мест, и столовая вмиг опустела.
— Сумасшедшие, а не люди! Остынет же все! — выйдя в столовую, сказала повариха.
Медлительный по натуре народ в моменты крайней необходимости проявлял исключительную подвижность. Все торопливо садились в вельботы и, согнувшись, помахивали руками.
Один карапуз стоял на берегу, махал ручонкой и вдруг, приложив кулаки к глазам, начал реветь. Словно по сигналу, заплакали все первогодники. Они пустились в такой рев, что совсем не слышно стало голосов с вельботов. Старшие ученики бросились уговаривать их.
Лишь Таграй, стоя почти в воде, глядел на «Октябрину». Ветер подул из залива.
Из выхлопной трубы «Октябрины» с треском вылетел кольцеобразный дымок. Потом послышалась частая дробь, и шкуна зашевелилась.
— Молодец, молодец! — крикнул Таграй, махая руками. — Ловко пустил машину. Лучше, чем я.
И, сам не замечая того, шагнул дальше в воду.
Распустив паруса, флагманская «Октябрина» пошла вперед.
Застучали моторы в вельботах, и вслед за ними вышла черная «Чукотка».
За несколько лет, проведенных в школе-интернате, ученики привыкли к культурной обстановке. То, что в первый год им казалось смешным и ненужным, теперь стало необходимым.
Перед началом учебного года в стойбище все чаще и чаще поговаривали о школе. Ученики теперь стремились в школу. Желание учиться у них было огромное. Но не только это: им хотелось скорей приехать в школу, чтобы посидеть за настоящим столом, поспать на кроватях и помыться в бане.
В ярангах была уже потребность писать — а стола не было; в ярангах хотелось жить при естественном свете — и его не было.
В меховом пологе яранги нельзя поставить ни стола, ни кровати; в оленью шкуру не вставить рамы со стеклом. Сама жизнь настоятельно требовала разрешения этих вопросов. Старый, уходящий быт дал трещину.
На побережье говорили о переселении народа из яранг в дома. Это было трудное и очень, казалось, отдаленное дело. Никто не знал, как приступить к нему. Дома строились из дерева, а деревья не росли на чукотской земле. Здания школ, больниц, риков, пушных факторий и полярных станций строились во Владивостоке. Их грузили на пароходы в разобранном виде и привозили за тысячи километров в этот отдаленный и безлесный край.
Между тем в зверобойных колхозах можно было уже найти протоколы с решением о постройке общественных пекарен, столовых, бань, прачечных. В крупных чукотских селениях пекарни уже работали, но столовых и бань еще не было. Не было и домов.
Чукча Гаймелькот из колхоза «Турваырын»[46] заработал в сезон более десяти тысяч рублей. Он купил кооперативный дощатый склад и построил из него дом. Гаймелькот тщательно утеплил его, из остатков досок сколотил стол и две табуретки. И когда дом был готов, Гаймелькот купил в фактории такую кровать, которую не хотелось даже «портить спаньем».
Его жена Уквуна очень обрадовалась такой перемене в жизни. Но скоро наступило и разочарование. В новом доме стало так светло, что следы на полу были видны, как на только что выпавшем снегу. Лицо жены показалось вдруг особенно грязным. Гаймелькот, заметив это, велел жене умываться и ежедневно мыть пол.
Этот дополнительный и непривычный труд испугал чукотскую женщину. Резкий переход от старого к новому быту заставил ее призадуматься. Она молча и терпеливо переносила причуды мужа несколько дней. Она ждала, что и сам Гаймелькот поймет скоро всю ненужность этой работы. Но Гаймелькот не понимал ее. Тогда она обратилась к нему:
— Гаймелькот, или ты не заставляй меня делать эту русскую работу, или я поищу себе другого мужа — в яранге. Эта работа не веселит мое сердце.
— Уквуна, ты думаешь, мне очень много радости от этой чистоты? Нет. Но почему-то я думаю, что все же мы сможет привыкнуть к ней. Все идет к тому, что мы должны привыкнуть. Ведь вот я раньше был простым гребцом на байдаре, а теперь привык бездельничать, управляя рульмотором.
— Я не знаю, Гаймелькот, зачем понапрасну мы будем истязать себя? Разве кто насильно заставляет положить эту неприятность на свои плечи? Говорю тебе, что у меня совсем мало охоты к этому, и, пожалуй, лучше я уйду в ярангу.
Гаймелькот подумал: «Какие многоговорливые женщины стали!»
