Степан намеренно дерзил: все равно ему в тюрьму! А потом поднималось в нем опять то, что принес он с фронта: резкую прямоту суждений. Ежели правда на твоей стороне — прямой автоматной очередью говори!
— Тебя, дядя Алексей, уж за одно это бы в штрафную. Ага, вместе с батей!
Половников закинул крупную, коротко стриженую голову назад, хлебнул самогона и замахал легкой ладонью перед распахнутым ртом. Перевел дух и весело подмигнул хитроватым глазом.
— И как эту самогонь беспартейные пьют!
Он встал, поглядел на часы, смахнул с верха конторки пыль, походя пристукнул по матовому стеклу абажура висячей лампы и широко заходил по горнице. Оглаживая ладонями ремень на темной гимнастерке, засверкал быстрыми глазами.
— Не пойму я чтой-то… Вы, фронтовики, как с цепи сорвались. Вон, в районе. Приходят и чуть что кулаками по столам в учреждениях: тут не так, здесь не эдак, вынь да положи! Вот и в Трактовой вчера сынок-то председателя. Шинелку рванул, костылем машет: права мне качать начал. «Ах, ты, стервец, думаю… Да пять-шесть лет назад, я б тебя в комендатуру, да ты бы у меня шелковым оттуда вылетел, а после за версту всякое начальство обегал.» А теперь как мне с ним? Паспорт получил — вольный, собака! Смотри, Степка… Мы ершистых видывали много. Быстро рога-то ломали. Короче, не наступай на батю. Я соображаю: на пули ты на фронте лез, догадываюсь, что не остыл еще. Пойми, таких, как твой отец, и поберечь не грех: опора здесь наша. Ты одно прими: мы тоже верно советской власти послужили, нам тоже хватало врагов. И враги эти наши были всех мастей, изо всех волостей. Помню, тут однажды в тайге. Как ни хороши были ребятки, да легли под еловые лапки… Вот так: ты напрямки, и я напрямки.
— С ссыльными воевать было хорошо, рассказывал батя, — усмехнулся Степан. — Погеройствовал он много. А заодно и мать мучил долгих пятнадцать лет. Но теперь-то все-е, кончилось это для родителя!
— Открыто на отца пойдешь… Гляди, по щекам не нахлестан! — басисто расхохотался Половников. Он опять откинул голову и пухлая складка двойного подбородка широко опоясала запылавшее в смехе лицо.
— Поднял уже руку…
— Ври с короба три! Бредни несешь…
— Пристрелил я его в горячах. Наповал!
Несколько мгновений Половников оторопело таращил на Степана свои заплывшие жиром глазки — мелькнуло у служивого, захватил, было, его момент неверия. Он прохрипел:
— Гад ты такой! Подлюга…
Степан дико захохотал — увидел, что рука Половникова потянулась к поясному ремню и далее к кобуре. Он укоризненно покачал головой, предупредил:
— За пушечку не надо… Ага, а то рассержусь — я быстрый в руке и ноге. И моргнуть не успеешь, как обезоружу, в разведке же служил. Никуда я не сбегу. С батей кончил вчера и сбежал бы, мог бы! Ружья, припасы есть, жратвы не занимать, по тайге ходить умею, снег почти сошел, овчарок у вас нет — канул бы я бесследно за Чулымом. Ага, ищи после иголку в стоге сена!
Половников приходил в себя. Конечно, раз вчера с испугу не смотался, теперь не уйдет!
— Выкладывай!! — сглатывая слюну, зло покосился милицейский и тяжело сел за стол.
Степан опять не мог унять тик правого глаза. С веселым отчаянием коротко рассказал о случившемся и закурил.
Половников чуть не взвыл.
— Из-за бабы! Дур-рак! Набитый дурак…
— Из-за женщины! — взревел Степан и грохнул кулаком по столу.
Половников малость смягчил лицо.
— Да она, может, сама ждала той минуты…
— Закричала на всю тайгу!
Половников, качая головой, вздохнул.
— Дуралей ты, Степка. Молодой и очень-очень глупый. Ну, минутно и поревела бы баба, а после-то спасибо сказала, у них, у бабочек, сердца отходчивы… Лукьян, знаю, в полной мужской силе, любили его зазнобушки… Да в эти дела как встревать. Они, бабы, всегда для виду глаза помочат в таких-то случаях: я — хорошая, я — ни-ни. Знаем мы их вдоль и поперек!
— Привыкли вы тут, в тайге… Своя рука владыка, что хочу, то и ворочу…
— Степка! — хрустнул пальцами Половников и пригрозил. — Перебор! Да ты в уме ли? Слушай, у тебя тот градус в башке на месте? У тебя ж крыша поехала… Глаз, вон, дергат, шрам над ухом, гляди, черной кровью брызнет… Да ты не спятил ли?!
Теперь Степан заморгал глазами. Вот это удар под самый дых… А в самом деле, ладно ли у него с головой? Вспомнить, в справке-то о ранении… Что-то там и о расстройстве психики. Ну, штаб-лекарь, ну ты и подсиропил со зла… Было, смазал Степан меж глаз кладовщику, или как его там — за ясное дело врезал. Сосед по госпитальной палате выписывался домой… Тыловая крыса, змей тот кладовщик! В такую гниль парня обрядил — стыдно было глядеть на хэбэ. А хорошо звезданул тогда очкарику вот с таким носом. Прибежали медсестры, какие-то складные мужички: укол в энное место Закутину, и спекся он… Но как было не психануть, в списанную срамотину же парня одели!
Степан нервно курил. Крепкий самосад спасательно успокаивал его, сушил горло.
