…Очнувшись, Аннушка долго не открывала глаз. Какое-то время она не понимала, где находится и что с ней, пока не услышала глубокий утробный вздох. Его нельзя было не узнать — так тяжело вздыхать могла только корова. И тотчас все вспомнила Аннушка. И разом в ней закричали все раздиравшие ее тело боли, все накопленные обиды.
Что у нее с головой? Звон и жгет ее, как огнем…
Она лежала неловко, на боку. Собранной волей подтянула правую, будто перебитую руку и тут же нащупала возле лица какой-то холодный и шершавый выступ. Вон оно что… О коровий лизунец она головой ударилась… Пальцы двигались дальше, ощупали горячее затекшее веко глаза и замерли возле виска в липкой, еще сочащейся крови.
Рана у нее там, пролом, может… Подавляя боль и слабость — недаром же она была дочерью своего упрямого отца, девушка встала. Ей надо что-то делать. Скорее всего добраться до постели.
В ограде под низкими звездами Аннушка опустилась на сырое от росы крыльцо и опять, как вчера, как все эти дни попыталась понять свою прошлую жизнь и это страшное, что произошло сегодня.
Путались, мешались тяжелые мысли и возвращали к боли. И одно только девушка поняла и утвердила в себе: кончилось для нее прежнее, отныне оно всегда будет этой незаслуженной болью.
Внезапно Аннушке пришло в голову, девушка решила, что она не пойдет в дом отца. А куда она пойдет? К своим, староверам? Примут, да от них-то дорога опять же к отцу, к прежнему.
Где-то в соседях, робко, словно пробуя со сна голос, хриповато прокричал первую побудку петух. И тотчас отозвались ему другие деревенские стражи скоротечного времени — возвестили об исходе короткой августовской ночи.
Она шла к Агашке Полозовой.
Баба в дому одна, глазеть больше некому. Работают вместе и, хотя годами сильно разнятся, а во многом сердца открыли друг другу. Агашка сиротой выросла, после и мужа лишилась — понимает она чужое горе.
Спала еще Сосновка, и то успокаивало, что никто не встретился на улице, а уж сильно посветлело, уже проступила над тайгой чистая утренняя заря.
Аннушка едва не падала, когда постучала в низкое окно. С легким звоном стекла откинулась створка, заспанное лицо Агашки дернулось в испуге.
— Мама ро-одная… Ты ли это, девка?!
В изнеможении Аннушка опустилась на завалину, привалилась спиной к холодным бревнам дома и молчала, ей трудно было говорить.
— Счас, я счас! — заметалась по избе Агашка.
А на крыльце Аннушка открыла глаза, благодарно взглянула на вдову.
— Оставь, тут посижу.
И — застонала. Из головы ее все сочилась и сочилась темная кровь.
— Ну папаша, ну тихоня… — Агашка чуть не плакала. — Аненка, в больницу бы тебе, кровя-то как бегут!
Сквозь шум в голове услышала Полозову Аннушка.
— Не сказывай никому, тетка Аганя. Тятеньку еще притеснят. Сходи к Алеше, обскажи. Его мать справится…
— А и верно! — хлопнула себя по коленке Агашка. — Сичас бегу. А ты потерпи. Эх, Аненка… За любовь-то и пострадать сладко. Гляжу на тебя, и прям хорошие завидки берут!
Пришел Алексей, поднял, закрыл собой все заревое небо. Кивнул Полозовой.
— Вы уж извините нас.
И — понес. Большой, крепкий зашагал улицей, не страшась ничьих окон.
Аннушке стало легче от того только, что ее держали сильные руки Алексея. Она уже знала, что любима парнем. В тот день, когда совсем, было, отчаялась, встретились они там, у озера, и вместе одной тропой пошли от сосны к сосне…
Она затихла, не стонала больше. Уже в ограде дома Алексей взглянул в лицо Аннушки, ободрил:
— Вот мы и у себя!
Федосья была на ногах, увидев Аннушку, невольно всплеснула руками.
— Зверь, что ж ты наделал! Так девку раскровянил…
Аннушку уложили на широкую лавку. Поправляя подушку, Федосья ласково уговаривала:
— Потерпи, дочка. Обойдется, все обойдется…
Рана на голове, однако, встревожила Иванцеву, она подозревала пролом черепа. Однако и вида не подала, проворно поставила на плиту чугун с водой, вытащила чистые тряпицы.
Воде надо было закипеть. В ожидании Федосья увела Алексея в горницу.
Их разделял маленький простеночный стол.
— Посидим, что-то ноги совсем не держат. Ну, Алеша, мало я к тебе с советами приступала, а теперь послушай. Говорили мы с тобой, и опять я на том стою: бери Анну женой. Девка что надо, во всем она без изъяну. Только смотри у меня… Непрощенный грех сироту обижать — понял?! Ну, если по мечте моей сладится у вас — спокойно умру. Скоро уж мне, Алеша, туда. Жаль, внуков не понянчу…
— Зачем вы это, мама!
Федосья опустила голову, седая прядь жестких волос упала на ее бледное, засинелое лицо.
— Говорю, что знаю, сынок. Всю жизнь я лекарила и пригляделась к человеку, поняла кой-чево. Сердце давно выслужило свое. Сегодня ночью уж куда лучше оно меня повестило, до последнего надсадил его в конторе Секачев…
Алексей подошел, улыбнулся — ему надо было улыбнуться матери, хоть как-то ободрить и ее.
— Поживешь еще, мама! Как же я без тебя, а?! Сама говорила: плохо, если старого человека в доме, в семье нет. Живи, мама, всегда живи!
