Когда его заканчивал Андрей, отрядом негласно заведовала Медицинская гэбня, внедряла экспериментальные программы, да и необязательно программы — наука ценнее воспитания детей. Лично у Андрея воспитание было более чем удачным: усиленная учебная нагрузка, постоянная помощь взрослым в их настоящих серьёзных делах — метафорически выражаясь, высокий уровень доступа к отрядской информации. Некоторым везло меньше, и это не ночные страшилки, а проверенные данные. Потом после одного вышедшего из-под контроля эксперимента медикам пришлось слегка, но поделиться-таки своей площадкой с Бедроградской гэбней — неправильно это, когда в городские учреждения нет хода городским властям.
Задолбали такие учреждения, но пальцем показывать не будем.
Везли Андрея под конвоем. Правда, в обычном поезде — десять часов, целая ночь и ещё чуть-чуть. Ему позволили быть в купе одному, но заперли вагон, выгнали взашей проводников, встали с автоматами у дверей. Автоматы надоели до смерти, как будто на одного безоружного человека нужно столько автоматов. Только чувство собственной значимости Андрею подкармливают — и вот зачем?
Все пейзажи от Столицы до Бедрограда железной дорогой выучены наизусть, лучше бы ехали по шоссе — так редко выпадает возможность не пользоваться поездом. Да и на шоссе, когда ведёшь, не получается просто пялиться по сторонам. А в поезде наоборот — только и можно, что пялиться, и столько раз уже пялился на эти леса, лески, подлески и лесочки, что надоело невыносимо.
Настолько невыносимо, что леший дёрнул Андрея выглянуть в коридор к автоматам.
Дула чернели на него со всей возможной серьёзностью, но Андрей смотрел поверх, с деланой опаской улыбался лицам. Этим людям незачем знать, что для него они — деревянненькие остолопы на поводке у фаланг, несамостоятельные исполнители, хоть и с четвёртым уровнем доступа. В Силовом Комитете есть и не-остолопы, там непростая иерархия внутри одного уровня, только в поезд охраной их вряд ли запихнут.
Но остолопы тоже заслуживают улыбки, вежливой и как будто бы неуверенной беседы, хлопанья ресницами и даже немножечко дрожи в плечах — им ведь приятно, когда их боятся.
Умение делать людям приятно принесло Андрею важные, но такие обескураживающие сведения, что ресницы и плечи почти перестали слушаться, почти попортили дипломатию.
— Андрей Эдмундович, — над автоматом мелькнул покровительственный взгляд и самолюбование, на которое так и провоцирует показательная беззащитность, — к вам же вчера пытались применить ПН4, вот и везут теперь в Бедроград разбираться.
ПН4?
К нему пытались применить…?
Кое-как свернув разговор, Андрей спрятался в купе.
Сел, всерьёз прикидывая, не залезть ли на багажную полку — притвориться вещью, чем-нибудь не думающим и не соображающим, лишь бы дожить до утра в здравом уме.
ПН4, ПН4, нелепое-глупое-безвыходное ПН4!
Не применили, раз он под стражей — нельзя; но пытались, пытались, пытались же.
В Столице фаланги твердили ему: скажите всю правду, ваша гэбня не будет вас выгораживать, не сможет, даже если захочет, а она не захочет, у вас дурное положение, не делайте себе ещё хуже.
Андрей потер глаза, добился светящихся кругов под веками, встал, выключил свет в купе, включил его обратно, несколько раз подряд проделал путь в три шага от окна до двери, снова потер глаза, сел, встал, пробормотал что-то вслух, пересчитал зачем-то сигареты в пачке, хотя так и не закурил, уставился на манящую бездумностью багажную полку. И всё это за полторы минуты максимум.
Гошка называл такие истерические припадки Андреевой активности «белочкой» — то ли в честь беспокойного зверька, то ли в честь белой горячки. Бесился на мельтешение, едко любопытствовал, куда же девается умение владеть собой. Да как будто сам Гошка всегда собой владеет — он пинает стены, ломает стулья, и все прекрасно помнят, как он однажды оторвал дверной косяк. От «белочки» гораздо меньше вреда.
Но что дверные косяки, что мельтешение позволено видеть только своим, только гэбне, остальным же достаётся исключительно умение владеть собой.
Только гэбне. Только своим.
…нет больше никаких своих, нет, нету, не будет, не применили, но пытались, сесть, лечь, уткнуться в подушку, уткнуться — не грызть, белочки тоже нет, некому так обзываться, не перед кем мельтешить, всё сломалось и рухнуло, вернуть не получится, нет.
Не грызть, не грызть, не грызть подушку!
Наутро солнца в Бедрограде не случилось, вокзал был сырой и слякотный, неожиданно холодный после столичного не ушедшего пока лета.
Охрана, приставленная к Андрею, подождала, когда толпа сошедших с поезда рассосётся, сменила автоматы на пистолеты, которые, безусловно, проще укрыть одеждой, отперла вагон и быстро протащила своего подопечного к служебному такси.
То есть протащил его давешний болтливый остолоп лично, приобнял всё с тем же покровительственным видом за талию — под чужую просторную куртку, напяленную на Андрея, тоже легко входил пистолет. Остолопу хватило дурости коротко — и самодовольно! — извиниться за его наличие.
Как же иногда неприятно уметь делать людям приятно.
