— Ой, придется, — согласно закивала я. — Кстати, открой страшную тайну, когда ты успеваешь еще и физкультуриться? В твоем преклонном возрасте одной умеренности в еде недостаточно, без регулярных занятий у мужиков моментально начинает расти брюхо и мышцы становятся дряблыми.
— Занятий чем? — деловито уточнил он. — А за преклонный возраст я тебе страшно отомщу, еще пищать будешь и пощады просить.
— Я не про секс. Это, по большому счету, больше кардионагрузка, чем мышечная.
— Ладно, сдаюсь. На спортзал действительно времени нет, но стараюсь хотя бы полчаса помахаться. Гантели, растяжка. Правда, не каждый день получается. Но пока, вроде, хватает. Ну и… кардио тоже лишним не будет, как думаешь?
Я позорно сбежала. К ссылкам и сноскам. По идее, они должны были подействовать успокаивающе, но нет. Не подействовали. Полезла крамола: вообще-то устранять подобные недочеты — это работа редактора. С другой стороны, я дотянула статью до самого крайнего срока. Перекладывать аврал на незнакомого человека только потому, что приспичило срочно потрахаться, показалось некрасивым. В конце концов, это моя статья и моя диссертация.
Еще один мощный рывок — и текст ушел по назначению. Задолго до полуночи. Встала, потянулась. Фитнес, говорите?
Артем лежал в спальне на кровати поверх покрывала и что-то читал в телефоне.
— Все?
Вот как можно вложить в одно короткое слово столько обещания? Чтобы вдоль позвоночника пробежали невидимые теплые пальцы и все внутри отозвалось — влажно и горячо?
Запрыгнув на кровать, я навалилась на него сверху, но тут же оказалась в позиции перевернутой черепахи. Одна расстегнутая пуговица блузки, вторая. Губы на груди, выпущенной на волю из жесткого, словно панцирь, кружева.
— Мать моя женщина, какой садист придумал эту броню? Красиво, обалдеть, но как это можно носить?
— Глупый! — я взъерошила Артему волосы. — Это не носят, это…
— Снимают? — лифчик улетел на кресло вслед за блузкой, а я уже торопливо расстегивала пуговицы его рубашки.
Ну быстрее же, что ты там возишься? Сколько можно ждать? Давай сама надену, я перчатки наловчилась натягивать за секунду, и с этим тоже справлюсь. Или ты опять меня дразнишь, изверг?
И в самый первый раз, и в субботу на даче, и сейчас мы набрасывались друг на друга с такой жадностью и нетерпением, как будто пару лет провели в одиночке за просмотром порно. Со связанными за спиной руками. Никаких ласк, игр и прочих нежностей. Лишь бы поскорее. Зато потом — медленно, разнообразно и со вкусом. Смакуя малейшее ощущение.
Неделя? Не может быть! Да ведь и за это время мы виделись не каждый день. Но мне казалось, что я изучила его так, как никого другого — за месяцы и годы. Или… что знала всегда?
Вообще, я далеко не сразу вошла во вкус этого дела, но потом вовсе не страдала отсутствием аппетита к сексу. И все же никогда еще не вспыхивала вот так — как спичка, от одного прикосновения, одного взгляда глаза в глаза. Черт, от одной мысли в эту сторону! Было сложно и почему-то страшно поверить, но неужели он — тот единственный, кто подходит мне идеально? Тот, кто мне нужен? Или я слишком тороплюсь?
Эта блаженная истома, когда лежишь, прикрыв глаза, не в силах пошевелиться… Улыбка до ушей, сердце потихоньку успокаивается, возвращаясь в привычный ритм. Повторить? Потом, попозже. А сейчас — растечься счастливой медузой. Ленивые прикосновения — чтобы убедиться: это правда было. И еще будет.
— А про десерт забыли, кстати.
Артем вытащил руку у меня из-под головы, встал и пошел на кухню. Хлопнула дверца холодильника, потом, вторя ей, пробка. Мы пили шампанское из одного бокала и кормили друг друга тортом с ложки. Так и норовя перемазать кремом, а потом слизывать его.
Странно, но именно под торт я рассказала Артему о Тарасе и Люке. И о разговоре с Ларисой.
— Знаешь, все понимаю. Что Тарас поступил как сволочь. И что у меня, если подумать, не было выбора. Либо сделать так, либо поддержать его. Но все равно какой-то мерзкий осадок.
— Все просто, Тома, — Артем снял пальцем крошку у меня с подбородка. — И тут мы тоже одинаковые. Дурак дурака видит издалека. Или, может, чует. По запаху, — он сунул нос мне под мышку. — Меня фактически предали самые близкие люди. Искренне полагая, что делают это ради моего блага. Вас бросила мать, отец вами почти не интересовался, а потом выкинул тебя из своей жизни только за то, что поступила вопреки его желанию. Ты с детства водила брата за ручку, вытирала сопли и заносила ему жопу. А он с легкостью перешагнул через жену и через отца, точно так же легко перешагнет и через тебя. Но в глубине все равно зудит этот атавизм: «семья — святое». Ради семьи надо прогнуться и пожертвовать собой. Скольким людям он сломал жизнь!
— Ты же ведь простил своих, — я соглашалась с ним, но… да, атавизм зудел.
