Вскоре стало ясно, что вооруженные военные в ОЗК раздражают не только его. Пассажиры в вагоне начали роптать. Сначала запричитала одна из женщин. Экстремалы попросили ее успокоиться, и она замолчала, но ее трясло, то ли от нервов, то ли от болезни. Затем один из украинцев достал телефон и попытался кому-то дозвониться. Не вышло. Стежнев взглянул на индикатор своего смартфона и убедился, что сети нет. Скорее всего, ее выключили намеренно в зоне прохождения поезда, чтобы никто не мог сообщить о происходящем родственникам и знакомым. Или на вагоны установили специальные глушилки сотовой связи, что сути не меняет. Как только народ сообразит, в чем дело, то и до бунта недалеко.
И тут Стежнева осенило, что именно бунт ему и нужен! Именно бунт, массовые беспорядки заставят военных покинуть пост и вмешаться в ситуацию. Как только это произойдет, они станут уязвимы и можно будет взять контроль над ситуацией в свои руки.
Вот только одному с этим не справиться. Нужно завербовать помощников, причем так, чтобы сами завербованные были уверены, что бунт в их интересах.
Стежнев задержал взгляд на «свидомых» украинцах. Представители нации, устроившей переворот в собственной стране, превратив ее из благополучной в находящуюся на грани нищеты, могли оказаться полезны в силу их менталитета. Конечно, не все жители Украины таковы, но именно те, кто кичится умением говорить на суржике, могли оказаться для Стежнева особенно полезны. В любом случае следовало прощупать почву в этом направлении. К сожалению, без катализатора, способного запустить нужные Стежневу процессы и отключить инстинкт самосохранения, было не обойтись.
— Водка есть? — вернувшись в купе, спросил Стежнев у Ани.
— Ну, есть… — неохотно призналась та.
— Доставай! — рыкнул на нее Стежнев.
— Тьфу на вас…
Но делать нечего. Проводница с ногами забралась на полку, порылась в коробках наверху и передала Стежневу небольшой картонный ящик. В нем оказались три бутылки водки, заваленные огромным количеством пакетиков с молотым красным перцем и другими специями.
— А это тебе за каким хреном? — Стежнев вынул один из пакетиков.
— Подруге везу. — Аня пожала плечами. — На консервации. У них там в сезон по нормальной цене не купить.
«Ну, ты и дура, — подумал Стежнев с нарастающей неприязнью. — Как можно вообще думать о том, чтобы и без того копеечный перец покупать подешевле? Жуть. Обывательский ад. Днище».
Спрятав одну из поллитровок под полу пиджака, Стежнев покинул купе и, проталкиваясь через толпу возбужденных пассажиров, направился к украинцам. Притормозив у входа в отсек, он привлек их внимание едва заметным кивком и сдвинул полу пиджака, показав пробку и этикетку на бутылке. Те тут же уцепились за нее взглядом, а Стежнев попятился, как Крысолов[22], увлекая украинцев за собой.
— Э, погодь! — произнес украинец ему вслед. — В тамбур-то не выпустят. Там эти.
— Есть места и получше тамбура, — ответил Стежнев, первым заходя в купе проводницы. — Испарилась быстренько! Полы там помой или еще что полезное сделай.
Аня не стала испытывать судьбу и перебралась в коридор. Стежнев запустил двух украинцев, закрыл за ними дверь и поставил бутылку на стол.
Один из украинцев, без обсуждения, взболтал бутылку, видимо, надеясь проверить так качество напитка, после чего отвернул пробку и понюхал.
— Годится, — констатировал он. — Ацетон нот детектед.
Стежнев поставил на стол три чайных стакана в подстаканниках и плеснул пальца на три водки в каждый.
— Повод? — спросил один.
— Веский, — ответил Стежнев. — Меня Кириллом звать.
— Меня Степаном, — спохватился один из украинцев.
— Меня Микола.
— Ну, за знакомство! — Стежнев залпом выпил налитое.
Степан и Микола тоже бахнули, занюхав первую кулаками.
— У хохлов и сала нет? — не преминул съязвить Стежнев.
— За хохла и ответить можно… — севшим голосом заметил Микола.
Кирилл не ответил, потер ладони и снял пиджак, закинув на верхнюю полку. Пистолет в подмышечной кобуре ответил за него по поводу его права называть кого угодно как угодно.
— Сала нет, спрашиваю? — переспросил он, снова садясь к окошку.
— Сала нет, — с вызовом ответил Степан. — Плавится оно на жаре. А вот ковбаса есть. З бараниной.
— Вперед! За колбасой! — посоветовал Стежнев, снова разливая водку по стаканам.
Степан в дебаты вступать не стал, быстренько вымелся из купе.
— Чего хочешь? — напрямую спросил Микола.
— А сам не понимаешь? Куда, думаешь, нас везут?
— Сказали же, в карантинный лагерь. Нет?
— И ты веришь?
— Москалям верить вообще нельзя, — философски заметил Микола.
— Верить никому нельзя, — поправил его Стежнев. — Мне можно[23].
— Ага, — хмыкнул Микола, не сводя взгляд со стакана с водкой.
Вернулся Степан с колбасой и здоровенным складным ножом, которым можно без труда с одного удара заколоть поросенка.
— Свинорез свой убери, — посоветовал Стежнев.
Степан подчинился. Кирилл достал «Лазерман», вынул лезвие и аккуратно порезал им колбасу на кусочки.
— Погнали! — сказал он и залпом махнул содержимое стакана.
— Он думает, нас не в лагерь везут, — сообщил Микола Степану.
— Думает или знает?
