Долго ждать не пришлось. Лекарь едва успел выпить содержимое флакона, как дверь позади снова распахнулась. Вошли трое. Священник, едва переступив порог, остолбенел от увиденного, однако быстро взял себя в руки. Его слуга оказался менее устойчив к таким вещам. Он побледнел, отошел к стене и облокотился об нее, чтобы не упасть. Священник набросился на него почти сразу:
— Что вы сделали!? Что вы…
Замолчал, подойдя ближе и увидев труп ребенка. Увидел сломанное окно и большую часть бардака, гробовщика, который потерял человеческий вид еще при жизни и не обрел его вновь после смерти.
— Ничего. Это работа могильщика.
Священник еще раз оглядел труп ребенка, всю комнату целиком, затем труп Бурика с вздувшимися венами и кровью у рта. В глазах у него был страх.
— Я требую объяснений. — Заявил он капризным и напуганным голосом.
— Хорошо, я как раз собирался с вами поговорить. Наедине. Ванесса, не оставишь нас?
Филипп, который думал, что священник будет упираться, немного удивился после его слов. Мартин махнул рукой послушнику.
— И ты тоже выйди, нечего тут уши греть. Негоже девку одну ночью на улице оставлять.
Послушник кивнул и поспешно покинул дом гробовщика. Ванесса вышла следом, нехотя закрыв за собой дверь.
— Теперь можно поговорить, Мартин.
— Что здесь произошло? Объясняйте!
— Гробовщик напал на меня, стоило мне подойти вот к этому окну. — Терпеливо ответил лекарь. — Он был снаружи. Там же, где сейчас лежит второй ребенок.
— Лежит? Стало быть, он тоже?..
— Да. Их загрыз гробовщик. Этот умер от рваной раны на шее. По краям раны следы зубов, причем человеческих. У их отца на подбородке и зубах следы чужой крови, в зубах застряла плоть. Все слишком очевидно. Второй, скорее всего, умер так же.
— Отец загрыз детей? Своих собственных? Быть такого не может! — Воскликнул священник. Его выдавала неуверенность в голосе.
— Я могу подождать, пока вы сами осмотрите трупы и придете к тому же выводу, что и я.
Священник с минуту смотрел на погибших, но ближе не подходил. Филипп ждал. Мартин думал и пытался принять очевидное таким, каким оно было. Выходило у него это тяжело. Лекарь его понимал и не торопил.
— Стало быть, это Бурик так орал? — Наконец проговорил священник севшим голосом.
— Он.
— Вот как… А его так кто?
— Я. — Алхимик перехватил взгляд священника и не увидел в нем упрека. Внутренне облегченно вздохнул. — Он набросился на меня, когда я подошел ближе к трупу мальчика.
— Насмерть убили?
— Надеюсь, что да. Потому как не хочу снова драться с этим безумцем. Он совершенно потерял человеческий вид, Мартин. Вы слышали крик. Люди так не кричат. А его глаза — как иллюстрация в словаре к словам «голод», «безумие» и «злоба». Он был безумен, в безумстве и загрыз своих детей.
— Воистину темные времена настали. Бес это. Дьявол в него вселился, точно говорю. Коли б я знал, я бы раньше вошел. Дьявола-то прогнать надо…
— Понимаю, это все очень похоже на дьявольщину, но не в ней дело. Мастер Бурик был болен той же болезнью, что и капитан Солт. Это те же вены, та же черная кровь.
— Чушь! И ересь! Не может болезнь заставить любящего и честного отца загрызть своих малых сыновей, только дьявол способен на такое!
«Ох, не говори так. — Подумал Филипп. — Я и сам знаю, как все это выглядит».
— И, тем не менее, взгляните еще раз. — Ответил вместо этого лекарь. — Сначала капитан Солт заболевает этой страшной болезнью посреди моря, без единой причины. Затем могильщик, который не имел никаких контактов с покойником, только забрасывал гроб землей и ничего больше, заражается этой же болезнью. Менее чем через неделю после смерти Солта могильщик загрыз своих сыновей, впав в безумство. Слишком похоже на дьявольщину. Но я считаю, что болезнь — это не совпадение, я думаю, что она и есть причина, по которой Бурик сошел с ума и убил обоих детей.
— Ересь! Болезнь — это испытание нам от Бессмертной! И не во вред она нам послана, а во благо.
— Кто сказал, что она послана нам именно Бессмертной? Что, дьявол не может наслать болезнь?
Священник молчал. Он не хотел обдумывать слова Филиппа, но последняя фраза лекаря пробила трещину в прочном лбу Мартина. Филипп знал, что надо говорить. Однако в его словах не было ни капли притворства или лицемерия.
