Будто лунатик, Филипп слепо ходил по комнате. Страх почти прошел. Даже ощущение чего-то плохого, что приближалось с каждым часом, исчезло. Нет, не исчезло, преобразовалось. Дополнилось. На смену страху и ощущению, пусть реальному, но все же ощущению, не подкрепленному ничем, кроме интуиции и домыслов, пришло знание. Как будто кто-то вложил их в его голову, пока лекарь спал. Филипп теперь знал, какой длины фитиль в его бочке, и знал, что внутри порох. Он знал, когда все кончится, когда свершится что-то плохое и что-то начнется. Что-то страшное, непоправимое случится через три дня, и эта мысль вызывала страх. Но страх, подкрепленный прочным знанием, а не неведением, глодал лекаря изнутри гораздо меньше. Вместо волнений и метаний в его душе поселилась мрачная обреченность.
Выпив еще один флакон с жидкостью, имевшей запах железа, алхимик сел за обеденный стол и погрузился в себя. Сначала у него не получалось, но с каждой секундой ему это удавалось все больше. Сначала он убеждал себя, что снам нельзя верить, что это глупые предрассудки и вызваны они только дневными кошмарами из мира Яви. Но чем больше он всматривался в себя, тем быстрее рассыпалась в прах его уверенность. За годы жизни с этой мраморной болезнью он выявил определенные закономерности в себе, открыл новые свойства своего тела и научился многому. В частности, любое, даже самое малейшее предчувствие всегда сбывалось. Поэтому в его случае «чувствовать» всегда означало «знать». А сейчас он именно знал, и знание это, как чувство превращалось в знание, было сравни видению будущего. Три последующих дня предстали перед ним внутри него. Он видел распорядок каждого из них, время, отпущенное ему, которое неумолимо сокращалось. Фитиль горел. А после них, после этих трех дней, шел черный провал, столь глубокий, что один раз даже взглянув в него, невозможно было выбраться оттуда. После провала не было ничего. Край мира, край Вселенной, граница для простого смертного, которую он по своей природе не способен переступить. Бездна, готовая пожрать любого, кто в нее канет, вместе с его криком.
Но он ведь не верит в вещие сны. Ведь так?..
Что-то ужасное произойдет через три дня. Что-то, что завершит его, Филиппа, существование в этом мире.
Филипп мотнул головой и задумался. Он больше не пытался погрузиться в себя, он видел достаточно, и не нужно было убеждаться в том, что он чувствовал, знал. Эта призрачная дорожка длиною в три дня, провал, знание, появившееся в его голове после того сна. Все это — как если бы кто-то показал ему его будущее и потом закрепил самое важное в его голове, чтобы тот не забыл все сразу, проснувшись. Но ведь было что-то еще, какие-то слова. Он не помнил голоса, не знал, были ли они вообще произнесены или тоже появились у него в голове, словно по волшебству. «Ты не болен, ты проклят» — говорили эти слова.
— Бред. — Произнес лекарь в темной комнате.
Он задумался. Уже не о своем сне, а о том, что было более чем два десятилетия назад. Гораздо раньше, чем два десятилетия назад. Ведь все началось еще тогда, верно? Все началось после тех катакомб, того склепа. И болезнь, и дар предвидения…
«Так, значит, теперь это называется?» — Зло спросил себя алхимик, но понял, что кривит перед душой самим собой. Он ведь всегда знал настроение людей, их намерения, слова, которые крутятся у них на языке, их мысли. Всегда видел людей, животных и места насквозь. Неужели теперь он увидел свое будущее вместо чужих мыслей и переживаний? И какая болезнь способна на такое?
Ты не болен. Ты проклят.
— Бред. — Проговорил он, и почувствовал, что его голос звучит жалко. Как будто умоляя высшие силы, чтобы эти слова действительно стали бредом.
Все началось после того саркофага и кинжала. После того, как он об этот кинжал порезался, хотя не должен был. Мраморная кожа. Чувствительность к чужим мыслям и памяти стен, в которых жили люди. Он уже давно открыл для себя, что может чувствовать мысли и намерения людей. А в его случае чувствовать означало знать, и Филипп чувствовал, видел, как медленно проходят три дня.
Филипп прислушался. Было слышно, как тикают его часы в кармане плаща там, на крючке у входа. Это был единственный звук.
Три дня. Тик-так. Тик-так.
«Что-то случится через три дня, что-то страшное. Что-то закончится. Но что!?» — Спросил он себя, закрывая дрожащими ладонями лицо и стараясь унять растущую панику. Он, кажется, знал ответ. И тут же он почувствовал ладонями, как шевельнулись его губы, сами прошептали слово, как будто его устами завладел другой человек.
— Все. — Прошептал Филипп и почувствовал, как это слово эхом отдается в страшной уверенности, той, что покрыла всю его душу, а затем и тело ледяным холодом.
