Немного подумав, алхимик приблизился к сундуку, отпер его ключом и заглянул в саквояж. Там в довольно крупной шкатулке в ровных рядах ниш были расставлены одинаковые бутылочки прозрачного стекла с пробковыми затычками. Еще немного поколебавшись, Филипп вытащило одну, откупорил. В нос ударил резкий запах железа, от которого скрутило горло. Зажмурившись, лекарь опрокинул содержимое в горло. Кашель скрутил легкие, как при приступе коклюша, пищевод мелко-мелко задрожал. Через какие-то секунды органы резко успокоились. Головная боль, головокружение и прочие симптомы сотрясения мозга не ушли, но тошнота отступила. Отступил и голод, который Филипп почувствовал, только проснувшись. Алхимик испытал прилив сил, близкий к эйфории, и рана на голове показалась ему царапиной. Однако содержимое флакона не одурманила его сознание и не принесла чувство неуязвимости, Филипп остался в здравом уме. Теперь можно было ложиться спать без страха, что он испачкает простыни или захлебнется в собственной рвоте. Последняя мысль несколько подняла лекарю настроение: подобная смерть казалась ему настолько нелепой, что вызывала улыбку на лице. Омрачало шутку то, что именно такой смертью часто умирали посетители кабаков и таверн, если хозяевам было немногим более чем обычно наплевать на посетителя.
Филипп сбросил плащ и лег на койку, старательно избегая положения головы, при которой рана начинала болеть. Вскоре он такое положение нашел, и, казалось бы, теперь сон должен был одолеть алхимика. Однако сон никак не приходил. Даже тряпичная маска, подложенная под левое ухо для большего удобства, не помогала. И дело было не в ране, и не в головной боли, и не в ощущении, что кровать лезет с пола на стену через потолок.
Оставалось еще одно незавершенное дело, вернее, разговор. Филипп надеялся провести его с помощником капитана после сна, когда его ум прояснится, и его не будет заволакивать мутная пелена. Однако мысль о важности предстоящего разговора не давала ему уснуть, этот разговор действительно мог определить дальнейшее положение дел на Зеленом берегу.
Было и еще одно чувство, которое заставило алхимика встать с кровати и выйти наружу. Конечно, темнота каюты за месяц плавания осточертела ему. В ней Филипп чувствовал в себя как в склепе. Было темно, отчего-то воздух был сырым, как если бы вокруг рос мох. Тишину нарушало только дыхание Солта и его собственное, Филиппа. И темнота вокруг густела и сжималась, как будто ее сдавливали тяжелые холодные каменные плиты. Лекарь чувствовал ответную неприязнь этого места к нему, нежелание оставаться в этой темной каморке минутой больше. Почему-то недоброе предчувствие поселилось в душе алхимика. Оно не точило его изнутри, не заставляло вздрагивать его нутро. Скорее, оно дышало ему в затылок или в ухо, отчего все тело покрывалось мурашками. Филипп быстро убедился, что не сможет уснуть, только не в этой темноте, которая дышит отовсюду в его разбитый затылок, и только не с мыслями о сверхважном разговоре. Он отчетливо понял, что больше всего ему хочется выйти на свет, под яркое палящее солнце, и на сердце у него стало тоскливо. Он встал, вопреки своим же наказам снял соляную повязку, скрипя зубами, надел подшлемник, натянул маску, накинул сверху плащ. В очередной раз лекарь быстро оглядел капитана, и только потом, убедившись, что изменений нет, вышел из каюты.
Первую минуту алхимик только щурился на свету. Его для вечера было слишком много. Только потом, когда его глаза привыкли, он поднял голову к небу и увидел, что оно чистое, редкие облака были маленькими, пушистыми и белыми. Солнце стояло в зените, и Филипп быстро почувствовал, что его плащ нагревается. Жары он не боялся — он вырос на юге Десилона, где солнце было таким же жарким, а суховеи не раз приносили на поля искрящийся песок с дюн пустыни Даха. Там же его застала болезнь, и он привык ходить под жарким солнцем в плаще и коже. Алхимик не боялся и не опасался теплового удара, так же, как и смерти.
Море казалось совсем другим после шторма. Лучи нещадно жгли всех, кто был на палубе, от моря шел легкий свежий бриз, который помогал людям переносить жару. Вода уже успокоилась и вновь стала приветливого лазурно-голубого цвета, не пыталась отнять у него жизнь, только лениво плескалась за бортом. И самое главное, что вместо незаметной линии горизонта в обе стороны, насколько хватало глаз, тянулась размытая от горячего марева полоса земли. До нее был еще день пути, и пока что различался только цвет берега — зеленый. Наверняка, подумал Филипп, рядом с береговой линией проходит очень высокий и густой лес. А как иначе? Но пока что приходилось довольствоваться зеленой полоской у горизонта и небольшим скалистым островом. Рядом с последним корабль проходил близко, настолько близко, что можно было различить отдельные чахлые деревца на склонах скал, высокую, наверняка острую траву и гнезда морских птиц, выдолбленные в скалах дыры одинаковых размеров и форм. Хозяева гнезд то и дело проносились над кораблем.
