А Галина дверь-то ей перегородила: дескать, чего надобно! – да ка-а-а-к зыркнет! Катя головку и опустила: ну, на нет и суда нет! Поплелась тихохонько, да не стерпела – обернулась: а в окошечке том, откуда всё баушка Чуриха выглядывала, да всё высматривала, Цвирбулина будто головушка мелькнула красная: Кате робко подмигивает, ручонкой помахивает: дескать, ничего, девица, ничего, красавица! Только Катя помахала в ответ Цвирбулину – Галина тут как тут: окошко захлопнула, да ещё занавесочку задёрнула: мол, ходют всякие, в чужие окны заглядывают!
Постояла-постояла наша Катя, да так ничего и не выстояв, поплелась на станцию, поплелась родимая, ширма на плече…
– Ах! Катерина, ты?? – Марфа Игнатьевна рот-то ладошкой прикрыла, потому словцо точно пес с цепу срывается, того и гляди, на Катю нашу кинется. – Ой, родимая матушка, не признала, видит Бог, не признала! – и стоит ровно столб каменный.
– Я, Марфа Игнатьевна, я… Что, постарела?..
– Да нет… повзрослела будто… Господи, да входи ты, входи… и́збу застудишь… Катя ты Катя… непутёвая ты Катя… Господи… – и в слёзы: ревмя ревёт-убивается. – Комнатка-то его целым-целёхонька: я и не заходила туда, вот те крест! Живи, покуда под корень-т нас не снесли, девка!..
А Катя только вошла в комнатку, в ихну… комнатку… да ноги-то у ей и подкосились, что колоски… так, знаешь, на коечку и рухнула… а уж что пылищу-т подняла… Царица Небесная! Лежит точно в тумане… Ах Матвей Иваныч, Матвей Иваныч… И воет, и воет… А куды денешься: жить-то надобно…
Вот и живут-поживают. Марфа что шелко́вая: никак Катьшу спугнуть пужается – вот и ласковая-жалостливая! И то, одной-то не сладко, ой не сахарно!
Катя ей всё про жизнь свою обсказала, а старуха толь головой покачивает да ахает: о-хо-хо! А после прижала к себе Катю-то, приголубила.
– Оставайся, дочка, – молвила, – не покидай ты мене! Ни словом ни полсловом тебе не попрекну! – проскрипела и заглядывает в глаза Катины потухшие, жалостливо так заглядывает: ин сердце заходится! – Не избежишь? Изба большущая… А и наследников чтой-то след простыл… а и дом-т не ровён час заломают. – Катерина слезу толь смахнула да головушкой помотала: мол, и куды ей бежать-то пробежками?..
И ходила, и бродила наша Катьша бесприютная: по тем тропкам-дорожкам, где они когда-то с Матвеем Иванычем хаживали, и бродила, душу себе бередила. Музей Пушкинский, пруды Патриарши… Да в сам музей-то, в сам пруд не заходила: так, постоит подле, глазами будто обласкает – и дальше пошла-пошлындала: знай себе ступает по улочкам мощёным… ин сердце щемит…
Вот сызнова куда придёт: да так, постоит стоймя, поторкается у ворот, разиня рот, ровно зачарованная какая, да за ворота́-то нейдёт – отворачивает…
Вон и башмаки уж прохудились… пальтишонко кой-како: ветрище треплет его туды-сюды, туды-сюды, что отымалку: того и гляди, сорвёт напрочь… простоволосая: всё лахудрою… глазища большущие круглые, и не плачет ими – глядит лишь глазищами-то своими… и куда глядит… Бог её и ведает…
Вот на Патриарши придёт… а будто неловко ей, будто чего стыдается: постоит-постоит на землице, на водицу полюбуется – и пошла, кроткая, пошла, голубица наша, скиталица… А спроси ты её, вот спроси: чего она ходит-то, свищет чего? – посмотрит на тебе с прищуром, жалостливо – ей же божечки, душу выматывает тем взглядом особельным! – и опять пошла-потяпала, Катя молчаливая, бессловесная… Ах ты девица красна, зорюшка ясна…
Домой придёт: умаялась – рукою лишь бессильно и махнёт: дескать, не до разговоров ей нонече! Чайку разве и похлебает – да в комнатку: закроется – и сидит, листками шуршит… Уж Марфа Игнатьевна и не зайди! Вот страсть-то иде…
– Тут у нас, Катя, – начнёт старуха, да робеет, да с опаскою на Катю нашу поглядывает: не сболтнуть бы чего лишнего! – мужчина один вдовый… хороший такой человек… жена-то его, покойница…
– А на что мене вдовец? – и как в воду, на старуху глядит своим чёренным глазом бездонным: и идей-то там жизня-т залегла девичья?..
