Чуть лучше бога полностью

Неловкое молчание

М: А у вас тут уютно… очень удобно всё расположено и так по-домашнему.

И.А: Да, кухня ‒ это моя гордость. По сути, я её сам для себя делал. Хоть и у моей жены 18 лет стажа домохозяйки, но готовка до сих пор остаётся моей прерогативой, хоть и времени на это всё меньше, и потому приходится еду на дом заказывать. Это не то, чтобы я хотел в чём-то упрекнуть Адель, нет, ни в коем случае, она ‒ хорошая женщина…

М: Я всё понимаю, Иван Андреевич…

И.А: (с сожалением) Ты уж прости нас. Вообще, это я по большей части виноват, тебе не стоило бы здесь оставаться. Но этот конфликт зрел ещё за несколько минут до твоего прихода, и я надеялся, что при тебе они хотя бы успокоятся. Кто бы только мог подумать.

М: (успокаивая Ивана Андреевича) Я считаю, что вы совсем ни в чём не виноваты. Я могла бы сама уйти отсюда в любую минуту. Но мне на самом деле важно пребывание здесь.

Гостиная, в которой остались Остап и Аделаида Рудольфовна. В кухне затемнение, освещается только гостиная.

А.Р: (Больным, изнеможённым голосом) подай мне валидол. Он там в шкафу. (Со вздохами, держась за сердце, медленно опускается на диван)

О: (копаясь в комоде) Я его не могу найти.

А.Р: Смотри лучше, последний раз я его туда ставила, ну, может быть ещё на полке с книгами.

О: (подходит к полке и сразу же находит лекарство в маленькой корзинке) Да, нашёл, сейчас тебе его разведу (берёт флакон валидола и капает в стакан стоящий на журнальном столике, там же стоит кувшин с водой) Вот, держи! (подаёт стакан матери)

А.Р: (с укором, обидой. Здесь и далее) И как же тебе не стыдно? (пьёт раствор) Довёл мать до инфаркта. Только и думаешь, как бы побыстрее мать на тот свет отправить, да станцевать на могиле кадриль.

О: (с сожалением) Ты же прекрасно знаешь, что это не так.

А.Р: Ну, конечно, так я тебе и поверила. Хитрое ли дело, мать обидеть, раз плюнуть, а потом всю жизнь жалеть, как подохнет. И сразу вспомнишь, что говорил ей, и как мало времени с ней провёл… время‒то быстро идёт… не успеешь оглянуться, как оп, и уже всё, назад ничего не вернуть.

Остап задумчиво бродить по сцене

А.Р: Ну, что молчишь? Стыдно, небось? Знаю, что не стыдно… бессовестный ты человек. Хоть бы раз подумал, мать поберёг, посочувствовал, в конце‒то концов. А тебя хоть молотком бей, ни доброго слова, ни слезинки, ни прости…

О: (срываясь, но без крика) Да, сколько можно у тебя прощения просить. Я только и делаю, что извиняюсь… хоть бери и извиняйся у тебя, что я вообще на свет родился. «Прости меня мама за то, что родился и столько хлопот тебе предоставил!» (отвешивает земной поклон матери)

А.Р: Ох, тебе бы только издеваться… даже когда я на смертном одре буду, не поскупишься на то, чтобы ещё больнее матери сделать. Да кто же тебя, дурака, так ещё любить будет, как родная мать, я же у тебя единственная. Другой больше никогда не будет. Сколько жён у тебя может быть, могут уйти, бросить, сколько детей будет, могут так же, как ты меня, без стакана воды в старости оставить, но мать, каким бы ты ни был, чтобы ты ни делал, будет любить тебя, пока её сердце бьётся… (начинает плакать)

О: (с жалостью) Мама…

А.Р: (заплаканным, больным голосом) А что мама‒то, что мама… немного твоей матери осталось, а ты с ней вот так… знаешь, притча такая есть: «Горит дом, в нём остались твоя жена, твой ребёнок и твоя мать и спасти можно только одного. И спросили мудреца: «кого же ты мудрец спасёшь?» ‒ а он и ответил: «Жену ‒ ещё одну можно найти, детей ‒ ещё кучу с новой женой можно нарожать, а мать у меня одна и другой мне невозможно будет отыскать!».

Кухня

И.А: На неё обижаться не стоит, у неё тот ещё характер, да и язык всегда отдельно от головы существует. Есть люди, которые с годами становятся жёстче, черствее, они уже никому не могут доверять и никого не умеют любить, а всё из-за чего? ‒ из-за того, что столько раз обжигались, были кем-то преданы, и кто бы сейчас рядом с ними не находился, хоть сам ангел Габриель ‒ он так и будет оглядываться да покусывать тех, кто умеет по-настоящему жить и чувствовать… так что ты, пожалуйста, даже не думай обращать внимание на то, что она говорила, это ведь не со зла, а с обыкновенной жалости к себе…