Теперь ни жива ни мертва Марина стояла перед самим директором. Для нее, едва восемнадцатилетней, это был большой человек, большущий. Неважно, директор чего. Директор. В названии этой должности ей, должно быть, слышалось: ректор. Ректор университета, в котором она ощущала себя как верующий в храме. Бог.
Андреев лишь начал обживать этот небольшой, невзрачный кабинет, раньше он занимал кабинет большой – директора райторга; не удержался в нем, потому что распорядился доставить себе – в этот самый большой кабинет – шесть кожаных импортных пальто на меховой подкладке стоимостью более четырех тысяч рублей, которые тут же и распродал в кабинете нужным людям и родственникам, оставив полученные деньги как ни в чем не бывало в кармане. И лишь через месяц, когда эта история стала широко известной, он нашел силы расстаться с четырьмя тысячами. Но было уже поздно, и пришлось расстаться и с большим кабинетом.
Шманева между тем действовала быстро. Отобрав у Марины ее сумочки, вытряхнула перед Андреевым их содержимое: из дамской, той, что побольше, – «беззаконные» товары на сумму, как синхронно подсчитала, два рубля тридцать три копейки, а из маленькой – документы.
Юристы, осуществив потом каторжную работу, доказали: нескольких секунд достаточно было для серьезных сомнений в том, что товары похищены, и двух-трех минут, чтобы точно удостовериться: куплены они в соседнем универсаме. Но для этого надо было на них хотя бы посмотреть.
Андреев поднял голову от документов, посмотрел на Марину:
– Часто воруешь?
Она онемела.
– Не кормят в общежитии? Голодная? Пожаловалась бы нам, накормили бы. – Шманевой: – Пиши акт! – Марине: – В университет сообщим, что ты воровка.
– Только не это! – закричала Марина. – Только не это…
Андреев понял, что ударил по самому чувствительному месту, повторил удар:
– Напишу в университет лично. На этой бумаге, – он показал Марине лист с оттиснутым наверху наименованием его должности.
И лист этот белый подействовал на нее неотразимо.
– Только не это, – заклинала она. – Будьте человеком.
– Нет, это, это, – решил Андреев, – напишу, и тебя вышвырнут.
– Я не украла, разберитесь, пожа…
– Наглая лгунья, – не дал ей закончить Андреев, – и бессовестная лгунья. Мы выставим тебя в зале.
– Не крала я, – повторила она уже умоляюще. – Ну будьте же человеком…
Но быть человеком Андреев не пожелал. Он мучил ее с удовольствием.
Андрееву казалось, что их трое: он, верная ему заведующая гастрономическим отделом и воровка, которой никто не поверит. Но было их четверо. Уборщица Тигина, мать пятерых детей, мыла пол в коридоре у кабинета и услышала полудетский захлебывающийся голос:
– Что вы делаете, я хочу учиться, я жить хочу.
Подойдя поближе, она дерзнула заглянуть в кабинет и увидела: девушка упала перед Андреевым на колени.
Для нее, домашней, восемнадцатилетней, мир перевернулся, ей казалось, что теперь все потеряно: честь, университет, будущее.
Она упала на колени, повторяя:
– Я жить хочу, я учиться хочу.
Из показаний Тигиной на суде:
«Съежившись на коленях в комок, она тихо так спросила: “Что же мне делать теперь? Вешаться?” А Андреев ей ответил: “Вешайся, жалко, что ли”. Руки ее были окровавлены. Я догадалась отчего: она ногтями раздирала кожу на пальцах».
Она поднялась и стояла теперь перед Андреевым молча, с мертвым лицом.
Шманева между тем кончила писать акт (не имевший ни малейшей юридической силы, потому что в его составлении не участвовали незаинтересованные лица, очевидцы-покупатели).
– Подпиши, – потребовал Андреев.
Она не шелохнулась. Тогда вдвоем они насильно вывели ее в зал, в котором уже было пустынно, потому что дело шло к 14 часам, обеденному перерыву. По дороге она обратилась, даже не к нему, а к себе самой:
– Что же делать теперь?
Андреев расслышал, ответил:
– Вешайся. – И повторил: – Жалко, что ли…
Из показаний на суде:
«Андреев вывел Березуеву в торговый зал и обратился к нам с демонстративным жестом: “Вот полюбуйтесь, студентка университета, ворует”. И наши работники повторяли за ним: “Студентка университета, ворует”, – подходили и говорили о ней обидные вещи».
«…Вид у нее был страшный, как будто бы ей все уже безразлично».
Сергеенкова, работница магазина, не выдержала, подбежала к Андрееву: «Да отпустите вы ее ради бога!» Лишь междометием удостоил ее Андреев: «Ну, ты!..» – и как ветром Сергеенкову унесло.
И в последний раз посмотрела Марина на Андреева и задала ему самый последний вопрос: «Что ж мне теперь делать?»
И он ей ответил: «Теперь тебе остается одно – бери веревку и вешайся».
Она мялась, не хотела уходить. Было нехорошо. Шманева толкнула ее к выходу: «Иди, чего стоишь».
И она вышла. Без единого документа – Андреев не удовольствовался паспортом и даже билет читательский оставил у себя. И без копейки денег – и их оставили.
Через два часа одна пожилая женщина увидела девушку: она стояла на узком карнизе над окном последнего, девятого этажа, будто парила в воздухе…
Из заключения посмертной судебно-психологической экспертизы:
