Правда ли это, дорогая Лотта? Могу ли я надеяться, что Каролина прочла вашей душе и передала мне из глубины Вашего сердца то, в чем я не осмеливался себе признаться? О, какою тяжелою казалась мне эта тайна, которую я должен был хранить все время, с той минуты, как мы с вами познакомились. Часто, когда мы еще жили вместе, собирал я все мое мужество и приходил к вам с намерением открыть вам это, но мужество постоянно меня покидало. В моем желании я видел эгоизм, я боялся, что имею в виду только мое счастье, и эта мысль пугала меня. Если я не мог быть для вас тем же, чем вы были для меня, то мои страдания огорчили бы вас, и моим признанием я разрушил бы чудную гармонию нашей дружбы, лишился бы и того, что имел, – вашего чистого, сестринского расположения.
И все же бывали минуты, когда надежда моя оживала, когда счастье, которое мы могли дать друг другу, казалось мне бесконечно выше решительно всех рассуждений, когда я даже считал благородным принести ему в жертву все остальное. Вы могли бы быть счастливы без меня, но никогда не могли бы быть несчастной через меня. Это я в себе живо чувствовал – и на этом тогда построил мои надежды. Вы могли отдать себя другому, но никто не мог любить вас чище и нежнее, чем я. Никому иному ваше счастье не могло быть священнее, чем оно всегда было и будет для меня. Все мое существование, все, что во мне живет, все самое во мне дорогое посвящаю я вам, и если стремлюсь облагородить себя, то для того, чтобы стать более достойным вас, чтобы сделать вас более счастливою. Возвышенность душ – прекрасные и нерасторжимые узы для дружбы и любви. Наша дружба и любовь будут нерасторжимы и вечны, как чувства, на которых мы их воздвигли.
Забудьте все, что могло бы принудить ваше сердце, и предоставьте говорить лишь вашим чувствам. Подтвердите то, на что позволила мне надеяться Каролина. Скажите, что вы хотите быть моею и что мое счастье не составляет для вас жертвы. О, убедите меня в этом, – одним-единственным словом. Близки друг другу наши сердца были уже давно. Пусть же отпадет то единственное чуждое, что стояло до сих пор между нами, и пусть ничто не мешает свободному общению наших душ.
До свиданья, дорогая Лотта. Я жажду спокойной минуты, чтобы изобразить вам все чувства моего сердца… это единственное желание живет в моей душе, делая меня то счастливым, то снова несчастным. Как много еще должен я вам сказать!
Не медлите отогнать навсегда мое беспокойство. Я влагаю в ваши руки все счастье моей жизни. Ах, я давно уже не представляю его себе иначе, чем в вашем образе. До свидания, дорогая.
Благодетельный сон на время дал мне отдохнуть от страданий. Когда спишь, – чувствуешь себя свободным, отсутствует сознание своего плена. Небо сжалилось надо мною – я только что видел тебя во сне, целовал поочередно тебя, Горация и Анетту[15], пришедшую к нам. Наш малютка лишился из-за золотухи одного глаза, и ужас этого несчастья заставил меня пробудиться, – и я снова увидел себя в моей каморке. Уже слегка рассветало. Так как я не мог дольше тебя видеть и слышать, ибо во сне ты и твоя мать беседовали со мной, то я встал, чтобы поговорить с тобой – написать тебе. Но лишь только открыл я окно, мысль о моем одиночестве, об ужасных засовах и решетках, отделяющих меня от тебя, лишила меня всякой душевной твердости. Я заплакал, или, вернее, застонал в моем склепе. «Люсиль, Люсиль, о моя дорогая Люсиль, где ты?»
Вчера вечером я пережил еще момент, также ранивший мне душу, это когда я заметил твою мать в парке; инстинктивным движением я опустился у решетки окна на колени и сложил руки вместе, словно взывая к ее состраданию. Она изливается, конечно, тебе в своем горе. Я видел вчера ее скорбь, она спустила на лицо вуаль, не будучи в состоянии дольше выносить это зрелище. Когда вы придете, пусть она сядет поближе к тебе, чтобы я мог вас лучше видеть.
Пришли мне твой портрет, Лолотта, я неотступно прошу тебя об этом. Среди ужаса моей тюрьмы это явится для меня праздником – днем упоения и восторга. Пришли мне также прядь твоих волос, чтобы я мог прижать их к сердцу. И вот я снова переношусь к временам моей первой любви, когда каждый приходивший от тебя – уже из-за одного этого – интересовал меня. Вчера, когда вернулся человек, относивший тебе мое письмо, я спросил его: «Значит – вы ее видели?» Я поймал себя на том, что приковал свой взгляд к его одежде, к его фигуре, словно там что-то осталось твое – от твоего присутствия.
У этого человека, должно быть, милосердная душа, раз он передал тебе письмо немедля. Кажется, я буду его видеть по два раза в день – утром и вечером. Этот вестник нашего горя станет мне так же дорог, как когда-то был дорог вестник нашего счастья.
