Я решил было написать об этой любви (потому что не написать о ней уже не мог) в повествовании, где его письма к ней были бы переплавлены в мой текст, вводящий в четкие «каменные» берега чувства и отношения, которым посвящены его бесчисленные обращения к любимой женщине. Но увидел, точнее, услышал, как умирает живой голос героя, и вот избрал форму повести в письмах.
Известно, что при создании статуи надо отсечь «лишнее» от камня; мне работать было больнее, потому что лишнего не было, а была неохватная человеческая боль, надежда, доброта и страдание. И – мужество.
Писем были сотни, написанных в разных душевных состояниях, при различных жизненных обстоятельствах и из разных городов. Я долго-долго отбирал, пока в каком-то озарении, идущем от них же – не от меня, – не увидел повесть с точным сюжетом, с собственным стройным миром, захватившую меня как нечто совершенно новое, хотя, казалось бы, живя ряд лет в данном «материале», я уже не мог резко ощущать его новизну.
И вот родилась повесть о любви в письмах.
Но пора, видимо, рассказать о том, как попали ко мне эти письма.
Несколько лет назад я получил из Тбилиси письмо от незнакомой молодой женщины – Ирины Д. (по понятным соображениям, не буду называть фамилии героини данной повести).
«Я хочу, чтобы не была забыта, – писала она, – жизнь Эдуарда Гольдернесса…»
Помню, это «инопланетное», будто бы из фантастического романа имя поразило меня, и автор письма Ирина Д. – точно не в Тбилиси находилась она сейчас, за тысячи километров, а сидела рядом, наблюдая за человеком, читающим то, что она написала, – тотчас же в последующих строках объяснила:
«Вас, наверное, удивит эта странная фамилия – Гольдернесс. А может быть, она Вам и напомнит что-то, если Вы хорошо помните роман Андре Моруа “Байрон”. Да, Эдуард – его, как говорили в старину, генеалогическое древо – имеет известное отношение к Байрону. Первым браком отец великого английского поэта был женат на леди Холд ернесс, она родила ему дочь – Августу, сводную сестру Байрона, которую поэт горячо любил.
Но замечателен Эдуард, разумеется, не этим. Если Вы читали латиноамериканского поэта Вальехо, поэтов Австралии, Кубы, стихи Эдгара По, то, может быть, обратили внимание на фамилию одного из переводчиков. Да, на его фамилию: Эдуарда Гольдернесса. Но, пожалуй, и не этим он замечателен.
С пятнадцати лет Эдуард был неизлечимо болен. Но более героической, беспокойной судьбы я вокруг себя не видела. Дело не только в том, что он был поэтом, писал сонеты, переводил, – он осуществлял “связь человека с человеком”, он создавал новые высшие формы человеческого общения, он облагораживал тех, кто жил рядом с ним. И это самое главное в нем и замечательное.
Самуил Яковлевич Маршак считал его своим другом, его знал Илья Эренбург, он чувствовал большую внутреннюю связь с Беллой Ахмадулиной…
Нет, нет, все, что я говорю, это не то, не то! Чтобы узнать его. Вам надо самому познакомиться с ним – в письмах, дневниках, бесчисленных обращениях ко мне…»
В конце письма Ирина Д. объяснила, что обращается именно ко мне, потому что одной из самых последних вещей, которую читал Гольдернесс, была моя повесть о любви «Ахилл и черепаха». И она, Ирина, читала, перечитывала ее по его настоянию…
По получении этого письма меня почему-то особенно заинтересовала история семьи Гольд ернесс, может быть, ввиду особой моей, с детских лет, любви к Байрону.
«…Теперь, – писала мне Ирина Д. во втором письме, – вряд ли уже можно установить, когда появился в России Фаррингтон Холдернесс, дед Эдуарда, чем он пытался заниматься в Москве, где у него и родился сын Роберт… Известно лишь то, что он и жена его умерли в течение года. Роберт остался круглым сиротой. Мальчика воспитала русская семья. Место рождения – Москва, родной язык – русский, родная культура – русская. Так была обретена косвенным, что ли, потомком Байрона новая родина.
Роберт вырос, стал инженером-строителем, женился на русской. У него родились две дочери, потом родился сын – Эдуард. Семья переезжала со стройки на стройку, пока, наконец, не осела в Грузии, в Тбилиси».
В этом же письме, точно обижаясь на то, что волнует меня особенно Байрон, а не Гольдернесс сам по себе, она послала мне, видимо, выхваченное наугад одно из его писем к ней. И оно обожгло меня навсегда.
Я поехал в Тбилиси и вернулся с его письмами, с его тетрадями «для нее» и «для себя», с его сонетами и переводами. (Часть его стихов вошла в книгу «Искры», изданную потом в Тбилиси.)
Сейчас я оставлю читателя один на один с Эдуардом Гольдернессом, с его любовью, и вернусь лишь в эпилоге, чтобы рассказать в нескольких строках о дальнейшей судьбе героини и, может быть, чуть-чуть о самом интимном и тайном…
