Чувство моря [litres] полностью

Дина все чаще на некоторое время снова становилась двадцатилетней, с легкостью сбрасывая десятилетие самых главных своих правил и выводов. Она уютно усаживалась по-турецки, в растянутых мятых джинсах, в футболке с глубоким вырезом, в радуге крупных деревянных бус. Он говорил по телефону, разгуливал туда-сюда по комнате, размахивал руками или нетерпеливо дышал в трубку, поспешно записывая что-то в потрепанный блокнот. Дина часами тихонько присутствовала в его кабинете, сидела на полу, листая фотоальбомы из его библиотеки, нечаянно растрепав вьющиеся волосы по плечам. Тихо, едва дыша, она вглядывалась в череду черно-белых фотографий моря, перевернутых на песке лодок, рыбаков, тянущих сети на закате, маяков в тумане. Она всегда мечтала о море, украдкой, мягко, уступчиво. Не особенно надеясь на исполнение, не слишком потакая своим мечтам. Иногда в его кабинете сгущалась нерушимая дрожащая тишина, нарушаемая редким шуршанием перелистываемых страниц. Иногда там на несколько мгновений воцарялась вечность, бескрайняя, всесильная, и побежденное время отступало, как старая дворняга, в которую бросили камень.

Потом, обнявшись, они снова замирали на низком синем диване. Подолгу безмолвно смотрели на небо. Дина чувствовала горьковатый, отдающий кофе запах его подмышек. Дина ждала могучего, сияющего появления святых из розового облака, притаившегося над башенкой. Чувствовала его теплое дыхание на своем плече. Помнила, что во внутреннем кармашке сумки лежит пушистая синяя варежка, крошечное послание, знак надежды. Он снова морщился, сбрасывая неожиданный и упрямый звонок. Тяжело, с незнакомой дрожью, озадаченно выдыхал. Отворачивал лицо, став на некоторое время ледяным и далеким. Но очень скоро с нахлынувшей нежностью прятал лицо в меди и золоте ее рассыпанных по плечам волос от смелеющих, с каждым днем все заострявшихся вопросов.

Теперь утром, едва проснувшись, еще не успев окончательно отпустить теплый, томный, разлитый по телу сон, Дина чувствовала сердце. Граненый стеклянный кинжал проявлялся через пару секунд после пробуждения. Он пронзал сердце Дины, отдаваясь мягкой, тянущей, томной болью. Казалось, крошечный кинжал с каждым днем продвигается все глубже среди сплетения сердечных артерий и кровоточащих горячих мышц. Но Дина не жаловалась, она принимала неожиданного истязателя за особое напоминание. О том, что главная любовь ее жизни теперь наступила. Свершается. И движется к неминуемо-счастливой, единственно возможной развязке. Ведь именно это обещали святые в лазурных и пурпурных покровах, послав ей на аллее парка крошечное синее письмо, пушистую детскую варежку, похожую на шерстяное сердечко.

В тот день они снова бежали по переулкам. Отчаянно, молча. Щурясь от сыпавшего в глаза колючего снегопада. Дина подвернула ногу, но не остановилась, а ковыляла рядом, будто переняв его страх оказаться в руках невидимых преследователей. В его телефоне назойливо тренькали СМС, одна, вторая, третья, от которых он морщился. И запахивал куртку, будто стараясь от чего-то укрыться. Они долго петляли по улочкам, потом, промерзшие, усталые, впервые сдались и свернули погреться. В маленьком полутемном ресторане их ждал дальний столик, возле приоткрытого окна, из которого в пропитанное корицей и соусами тепло врывался ледяной колючий ветер февраля.

Они сидели друг перед другом, улыбаясь, оттаивая. Он неохотно заглянул в телефон, как всегда напоказ тяготясь этим. И замер. На этот раз он не отключил телефон, вместо этого он сам будто бы отключился от Дины, от этого вечера, от всего вокруг. И сидел, оглушенный, отстранившийся, внимательно моргая в светящийся синий экран. Словно ответом на его оторопь через минуту звонок расколол одуряющий шум ресторанчика, ворвался в их вечер оглушительно, резко. Он не поморщился, не сбросил вызов. Он сжал телефон в руке и тихо сказал: «Я слушаю… видел… привет». Потом задышал часто-часто, со знакомой дрожью порывистых выдохов. Тревожно и раздосадованно заткнул свободное ухо, чтобы в него не проникали обрывки песен, отвлекающий звон посуды с кухни. Он вскочил на ноги, отошел от столика, замер в стороне и безотрывно смотрел в темное окно на дребезжащую огоньками и фарами морозную улицу.