– Да. А то вон приехал на той неделе какой-то с грибами на плечах – солдат, сыновей ему давай, хлеба давай… всего давай! А их гнать надо от нас. Раз наше дело не выходит – мировая и шабаш. Миколай Миколаевич младший – вот это воин. Ух, рассказывают солдаты, что только за человек! Отца родного за правду не пожалеет. Ночью встанет тихонько, чтоб ни один генерал за ним не увязался, – и пошел в обход по окопам. Солдат простых увидит: “Здорово, друзья! Надейтесь на меня, как на каменную гору. Я об вас ночи не сплю!” – А господам офицерам, если завидит, что в карты играют, бездельничают, без всякой церемонии шашкой голову долой! Да, это воин.
Сумрачно помолчал, потом встал и подошел к трясущемуся рукаву, по которому серой струей текла мука. Взяв в горсть муки, помял ее, понюхал и задумчиво спросил, почти крикнул:
– Ну, а этот самый человек, где он теперь?
– Какой?
– Сухомлин.
Кудрявый мужик, куривший на пне трубку, со свистом, не поднимая головы, захохотал и махнул рукой:
– Вона! – сказал он. – Хватился! Его теперь и след простыл! Его давно покрыли и спрятали!
Петр Архипов строго посмотрел на него, на его плечи и голову, потом еще строже на меня:
– Где, по-вашему, такой человек может находиться? И что такому человеку должно быть? Что он для России может быть? Что он для ней сделал? Через кого там теперь миллионы лежат, пухнут? А ведь люди тоже, крещеные!
Обив и вытерев руку о полушубок, он опять сел и опять замолчал. Потом все тем же тоном, но уже спокойнее:
– Да. На нас, мужиков, как там глядят? Тычь его куда похуже, а нас, господ, не тронь, – мы высокого званья. А те пускай преют, этих дураков еще великие тысячи наделают. Сейчас вон опять берут, а зачем? Чтобы последних перебить? Вы, барин, – дерзко и громко спросил он, – вы нам уж откровенно скажите, какая ваша задача: чтобы нас всех перебить, а скотину порезать да в окопах стравить?
– Петр Архипыч, как тебе не стыдно? Ото всех слышу этот дурацкий вопрос, только от тебя не ожидал. Ведь ты человек умный!
– Умный! – сказал он, несколько смутившись, и вдруг опять сдвинул брови и поднял тон:
– Вам хорошо говорить. А у меня вон сын пошел, два месяца ни одного письма. Где он теперь, что он теперь? Мертвое тело? А потом, как перебьют всех, вы что ж будете делать? Приедете, конечно, к царю и скажете: “Погляди, государь, – где твоя держава теперь? Нету тебе ничего, все чисто, одно гладкое поле!”
Я с истинным изумлением поглядел на него.
Куда девался его ум, здравость?
Это говорит Фауст, которого Мефистофель привел в “Кухню ведьмы”, и это вспомнилось мне, когда я на днях прочел в “Последних новостях” статью о том, что в “Красной нови” какой-то Горбов опять шельмует писателей-эмигрантов и опять все за то же: за то, что мы будто бы “мертвецы”, отстали от века, не видим и не понимаем всего того “живого, молодого, нового”, что будто бы есть в большевистской России.
Какая вообще потрясающая энергия у этих любителей “новой жизни”! Уже лет семьдесят орудуют российские “Бесы”, а энергия их не только не ослабевает, но как будто даже увеличивается и долбит все в одну и ту же, все в одну и ту же точку, одурманивая, одурачивая всяческих “малых сих” (народ, молодежь) и так или иначе “выводя в расход” своих политических, “классовых” врагов. Помещик непременно кровопийца, купец – паук, поп – тунеядец, отравляющий народ “опиумом религии”, неугодный писатель – ретроград, слепец, озлобленный противник всего “молодого, нового”, клеветник на народ, на молодежь, – сколько уже лет этой красной песне, этой чекистской работе?
Когда это писалось? Да еще в шестидесятых годах, когда писались и эти строки:
