К лести Бунин привык. Молодые льстили из корысти и “по необходимости” (потом отыгрывались, создавали “слухи”), старые – по чинопочитанию и в надежде на ответное.
Некоторые хотели видеть в Бунине “флаг”. Но это было дело гиблое. Он далек от того, чтоб ему можно было навязать политическую роль.
Бунин как-то твердо напомнил мне, что никогда, ни единой строки не написал ни в одной правой газете, а в России был ближайшим сотрудником Короленко (“Русское богатство”), был в приятельстве с Горьким, Луначарским, издавался в “Знании” и т. д.
Г.В. Адамович перед напечатаньем прочитал нам свою статью о Бунине (потом напечатали в “Сборнике”). Бунин тогда промолчал, а потом, с ворчливым юмором, сказал мне:
– Недохвалил!
Порой мы занимались литературным злословием. Допущенная в каком-нибудь произведении ошибка весело подхватывалась.
Ремизовскую манеру писать, его стиль, его произведения не любят все трое: ни Бунин, ни Тэффи, ни Адамович. А я сам, еще до того, как стал пописывать, был болен Ремизовым.
– Скажите, это у вас хроническое или можно вылечить? – допытывается Бунин.
А когда просматривал мое, то чувствовалось, ищет “ремизовщину”. Находит, пишет сбоку своим молодым крупным почерком: “не понимаю” или “вон, к черту!”.
На чаю, дома у Бунина, завел речь о Нобелевской премии. Вытаскивает из письменного стола футляр, в нем медаль из чистого золота, во всю ладонь. Почтительно прикидываем на руке вес.
– Пожалуй, Иван Алексеевич, на миллион потянет, по теперешнему-то курсу.
– Это уж на самый черный день. Вот у меня три русских золотых медали – Пушкинские премии – в Софии украли.
– И эту украдут. Кто это держит такие вещи в письменном столе? Для этого существуют банковские сейфы.
– Нет уж, спасибо, знаю я ваши привычки конфисковать сейфы. Впрочем, все-таки отнесу завтра же…
На наших встречах в лаборатории я пытался выяснить волнующий меня вопрос о возможности снизить роль интуиции в творчестве.
– Литература переживает еще каменный век, – заявляю дерзко.
– Это еще что такое? – спрашивает Бунин.
– Пройдет десять лет, наука сведет к минимуму роль интуиции, даст формулы творчества, и оно перестанет быть актом вдохновения, т. е. талант будет играть лишь вспомогательную роль.
– Э, э, друг мой.
– Почему же нет? Вот в области остроумия Фрейду и другим уже удалось близко подойти к секрету творчества.
Одно, с чем Бунин согласен, это то, что писатель обязан быть умным.
Бунину как-то попался мой рассказик о советском военнопленном – “Мишка”.
– Послушайте, это у вас бойко, живо. Глаз есть, только к чему это вы под конец слезу пустили?
– Расчувствовался.
– Э, это не годится. Это читатель должен ее пускать.
Поль Валери говорил: “Чтоб заставить чувствовать, не обязательно чувствовать”. Артисты для сцены говорят, что слеза должна быть вазелиновая. Сам я для этого придумал афоризм: “Чтоб играть пьяного, актер должен быть трезвым”.
Как-то говорю Бунину:
– Само слово “писатель” архаично, сейчас не пишут, а печатают на машинке.
– Ни за что в жизни. Никогда не печатаю. И не понимаю, как это можно.
– Но ведь этим выигрывается время, лишний шанс, что мысль не разлетится.
– Нет, я не мог бы. Вот икс, тот катает на машинке. У него и палец такой, с когтем, тяп, тяп, и готов печатный лист.
– Надо бы даже стенографировать.
– Чтоб еще посторонний человек тут вмешивался?
– Вот, знаете, в кинематографическом произведении как хорошо устроено – разделение труда: сценарист, постановщик, декоратор, музыкант, фотограф и прочее. В литературе потом тоже так будет: выдумщик, записыватель, стилист, поэт, редактор.
Но Бунин поэт и ему даже рассуждения такие противны.
Бунин полон противоречий. О нем Ремизов так написал: “Бунин тоже не из веселых, не барон Бромбеус, не Буки-бе, ничего от «Искры», Бунин с душою мрачной, но добрый, и не пьющий, только пригубливающий, а с какой-то потайной склонностью к запою”. Бунин нашел это “сущим вздором”.
– Какая чушь! Я “мрачный”? Я только “пригубляющий”?
Его сухость – только показ, игра. Он из тех, кто боится, не заподозрили бы его в сантиментальности, в чувствительности.
Из писателей, живущих в Париже, Бунину близки по товарищеской дружбе Зайцев и Тэффи. Тэффи шутит над ним и очень, по-видимому, любит его.
Сидим в ресторане. Бунин, по обыкновению, изучает долго меню, смотрит на свет принесенную бутылку. Тэффи шутливо бросает:
– Ну, прямо, Иван Алексеевич, вы как дорогая кокотка.
Однажды пришел к Бунину, он начинает меня вышучивать:
– Вы знаете пароход “Саратов”?
– Какой “Саратов”?
– На нем в царское время отправляли из Одессы на Сахалин каторжников.
И начинает описывать бритые головы, ругань, звон кандалов, отплытие знаменитого парохода-тюрьмы.
– Это я к тому, что в Марсель за вами тоже придет пароход “Саратов”.
Но дело оказалось не в этой шутке, а в том, что он только что кончил рассказ “Пароход «Саратов»”. Когда рассказ появился в печати и я его прочел, то был потрясен. Миниатюра, а дает больше романа. У меня даже вырвалось:
– Ну чего вы не разработали в большую вещь?
