Четыре года реками, морями текла кровь в России – давно ли сама Чека опубликовала, что, по ее подсчету – только по ее подсчету! – казнено около двух миллионов душ: Гауптман, друг пролетариата, “несущего в мир новую, прекрасную жизнь”, не проронил ни словечка. Четыре года пожирали Россию – и отравили до мозга костей на многие поколения! – пещерный голод, тьма, холод, вши, тиф, чума, холера, сифилис моральный и физический, жестокость, низость, воровство, гомерическое сквернословие – и все в таких размерах, что и у гориллы стала бы шерсть дыбом: Гауптманы молчали или только кивали головой на уверения “русской демократии”, что все это пустяки по сравнению с величием “великой русской революции” и что надо “верить в великий русский народ и его светлое, демократическое будущее”… Разрывались крестными ранами, неизгладимыми, несказанными, горше всякой казни, миллионы русских сердец, на глазах которых в прахе растоптаны были все уставы Божеские и человеческие, убиты сыновья, матери, братья, жены, обесчещено все самое святое и кровное, “там на потребу” выброшены мощи, пред которыми мириады людей находили сладчайшие в мире слезы и надежды, казнены “смертью лютой, надругательной” сотни священнослужителей и на днях еще – за один словесный протест против разбойного грабежа алтарей на штаны Красину – осуждены на смерть митрополит Вениамин, епископ Бенедикт и десятки священников: Гауптманы молчали и молчат. Но вот, наконец, настоящая страшная весть: социалисты в опасности! И уста разверзаются: “Лети, лети, голубь мира!”
– Ей, Господи! Стыжусь поднять глаза на скота, на животное!
Это не полемика, не политика, а уж чисто литературная заметка, имеющая, к сожалению, вовсе не злободневный, а постоянный интерес.
Приехала в Париж Е.Д. Кускова в очень добром настроении, а я, удрученный ее же собственными сообщениями о России, приуныл – только и всего, – а газета П.Н. Милюкова оттрепала меня за вихор, за мое уныние: поглумилась над моей “почтенностью” (“почтенный беллетрист”), пожурила за “раздраженность” – точно нет ни малейших причин у нас раздражаться! – возмутилась, что я лезу в политику, когда у меня есть “определенное место в литературе” и припечатала: “обыватель”, сам себя зачисливший несогласием на бодрость Кусковой “в определенный лагерь” – очевидно, очень преступный и позорный, – обыватель, нашедший себе “единственный приют” в “Слове”, которое, однако, “сконфузилось за него…” Как же не отметить в литературной летописи это любопытное зрелище – г. Икс из “Последних новостей” дерет за вихор г. Бунина! – и как не впасть опять в уныние: уж очень старо и постыдно это зрелище!
“К старому возврата нет!” Да нет, в том-то и беда, что во многом мы ужасно застарели (и сами это чувствуем – иначе не трепетали бы так, например, насчет “реакции”, “реставрации”). Очень, повторяю, стара и типична и вот эта маленькая история моя – в этом вся и сила, а, конечно, не в Иксе.
“Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан” – это давно сказано, грубо и даже неумно сказано, а как пришлось ко двору. Знал человек, что угодит кому надо, и угодил надолго. Но и гражданином предписали быть только масти определенной – те из исполнявших гражданскую обязанность, которые оказывались масти неподходящей, платились жестоко: их немедля понижали даже в поэтических чинах, а порой и совсем лишали всех чинов и званий, их начинали терроризировать, чернить в глазах публики, их ставили “к стенке”, ссылали в бессрочную ссылку – и все без всяких разговоров, “на месте”, “по законам революционного времени”, то есть без всяких “судоговорений”, а, главное, даже за малейшую провинность: чуть что не так, не на пользу “революционному народу”, не в лад с “рабоче-крестьянскими вождями” – “в расход!” И сколько писательских душ было развращено и погублено этим террором! И какое множество писателей – из тех, что не желали поддаваться этому развращению, – несло иногда целыми десятилетиями свою ссылку, моральную смерть! Сколько сопричислил этот скорый и немилостивый “ревтрибунал” к отверженному лику “реакционеров”!
Да, это история старая и страшная (вообще, г. Икс, а не для меня – меня-то не запугаете!). И никому-то даже и в голову не пришло задаться вопросом, право, довольно серьезным и сложным: да почему же это были (или, по крайности, казались, именовались) “реакционерами” Гёте, Шиллер, Андре Шенье, Вальтер Скотт, Диккенс, Тэн, Флобер, Мопассан, Державин, Батюшков, Жуковский, Карамзин, Пушкин, Гоголь, Аксаковы, Киреевские, Тютчев, Фет, Майков, Достоевский, Лесков, гр. А.К. Толстой, Л. Толстой, Гончаров, Писемский, Островский, Ключевский, даже и Тургенев, не раз не угождавший “молодежи”, – и почему так высоко превознесены были Чернышевский со своим романом, Омулевский, Златовратский, Засодимский, Надсон, Короленко, Скиталец, Горький?
