Княжне Мстиславе предстоит выйти замуж за выбранного родителями жениха — ни разу ей не виданного, ненавистного, чужого. За Ратмиром стелется недобрая молва, но отец непреклонен, и девушке предстоит оставить родной дом и любимого ради долга перед семьёй и княжеством. Только вот Мстиша, не привыкшая ни в чём получать отказа, слишком своевольна, чтобы смириться с такой судьбой.
Песня была медленной и тихой. Тягучий мрак наползал со всех сторон, поглощая и сгорбленную тень клюющей носом няньки, и саму Мстишу, и стены горницы, ставшие враз незнакомыми и чужими, и только зыбкий огонёк лучины упрямо горел, словно путеводная звезда в черноте степной ночи. Упавший нагар рассерженно зашипел в ушате под светцом, и девушка вздрогнула и принялась яростно протирать глаза. Ещё немного, и она, чего доброго, и вправду, провалится в сон.
Стояна замолчала и рассеянно поправила сбившийся платок. Пошамкав губами и привычным движением огладив плечи княжны, она, подперев костлявой рукой дряблую щёку, подобрала нить колыбельной:
Девушка сжалась под тёплым одеялом. Если бы ей нынче кровь из носу не нужно было бы поскорее усыпить няньку, она бы ей закатила! И поёт-то словно маленькой, и будто нарочно заладила, старая, про волков да женихов!
Мстиша свела зубы, с трудом подавляя приступ гнева. Обычно княжна не заботилась о том, чтобы обуздывать свои чувства, поэтому молча сдержать негодование стоило ей усилий. От нетерпения у Мстиславы чесались руки. Сновид уже наверняка ждал, а нянька всё никак не желала угомоняться. Девушка могла приказать ей замолчать, но тогда старуха бы обиделась и полночи ворочалась, поэтому княжна сжала губы под натянутым до самого носа мехом, усердно притворяясь спящей.
— Мстишенька? — шёпотом позвала Стояна, чуть наклоняясь к притихшей воспитаннице. — Почиваешь, дитятко? — проворковала она и осторожно провела рукой по русым волосам княжны.
От тёплой заскорузлой ладони пахло уютом и детством, и девушка ощутила укол непрошеного, неудобного чувства.
— Охохонюшки, — еле слышно прокряхтела старуха и тяжело вздохнула.
Кажется, прошла целая вечность, пока няня, шаркая и потирая поясницу, добралась до постели и улеглась, не переставая горестно бормотать что-то себе под нос. И лишь когда вздохи старухи окончательно стихли, сменившись размеренным присвистом, Мстислава облегчённо скинула начавшее душить одеяло и бесшумно соскользнула на пол. Лучина к этому времени уже перегорела, но глаза девушки привыкли к темноте. Она шикнула, и из черноты к ней метнулась Векша, давно держащая наготове одежду. Проворно облачив хозяйку в мрачные, неприглядные верхницу и убрус, в которых та побрезговала бы показаться при свете дня, чернавка проводила девушку до двери.
Отослав служанку сторожить в ложнице, Мстислава пошла дальше одна. Ей было не впервой пробираться к заднему выходу через людскую половину, но нынче девушка не могла унять тревоги. В каждом углу ей мерещились жёлтые злые огоньки хищных глаз, в тоскливом гудении ветра, гуляющего по печной трубе, – волчий вой. Должно быть, нянька нагнала на неё страху своими глупыми песнями. Княжна поёжилась и заставила себя подумать о Сновиде. Сердце тут же застучало сильнее, и уже не от испуга. Девушка принялась безжалостно щипать себя за щёки, не подозревая, что от переживаний и скорого шага и без того разрумянилась.
Благополучно миновав все закоулки, Мстиша вышла в ночной двор. Девушка прокралась через конюшню, юркнула в узкий лаз между амбаром и скотником и выпорхнула в старый яблоневый сад. Лёгкие кожаные черевики отсырели от росы и предательски поскрипывали на мокрой траве. Юноша, беспокойно ходивший взад-вперёд под сенью скрюченных чёрных ветвей, резко остановился и напряжённо вгляделся в ночь.
— Ладушка мой, — не сдержала Мстислава одновременно радостного и жалобного стона, бросаясь в распахнутые объятия.
