Можно было подумать, девушка не расслышала его приглашения. Она приподнялась, опираясь на руку, запела приятным несильным голосом;
Песня вплеталась в оранжевые облака и на них уплывала к Малой земле, голубыми камешками падала в Цемесскую бухту. Мягко, как вечерний прибой, вторил хор мужских голосов. Особенно старались морячки, пришедшие с капитаном. Один из них — Петр, маленький, коренастый, с добродушно приплюснутым носом и без двух передних зубов — так выводил верхние ноты, что даже вытягивал шею, даже привставал с камня. Песня, оторвавшись от губ, долго еще плыла над морем. Петр вскочил и, глядя на Марию благодарными глазами, воскликнул восторженно:
— Хорошо, Марусенька, спасибо!
Она ласково поглядела на него, стала шарить рукой по земле, разыскивая свою пилотку.
…Солнце зашло, и вечерняя прохлада становилась ощутимой. Даже деревья на склонах гор озябли и, словно набросив плащ-палатки, дремали. Смотрелся в море месяц меж чернеющими мачтами потопленной «Десны».
Капитан Бахрушин поднялся.
— Пора, — произнес он, энергично расправляя гимнастерку.
Мария продолжала неподвижно сидеть.
— Пошли, Маруся, а то в санбат опоздаете, — повышая голос, сказал Бахрушин, протягивая руку, чтобы помочь ей.
— Я сейчас не пойду, — медленно ответила девушка, — я еще с земляком побуду. — Она вызывающе пересела на бурку, которую я и после перевода из кавалерии возил всюду за собой и на которой сидел сейчас.
Бахрушин процедил оскорбленно:
— Будьте здоровёньки, — и, резко повернувшись, надвинув фуражку на лоб, пошел к своей батарее, сопровождаемый молчаливыми тенями моряков.
Как только высокая тонкая фигура Бахрушина скрылась, Мария опасливо отодвинулась от меня и, обхватив руками колени, слегка раскачиваясь, долго глядела молча вдаль.
— Как вас зовут! — наконец спросила она.
— Алексей…
— Правда!.. — чему-то обрадовалась девушка и снова села ближе.
То ли ночь была такой необыкновенной, то ли потребность в откровенности у Марии очень большой, или устала она от непрерывных опасностей и лишений, но она тихо сказала:
— Я до войны любила Алешу… одного. Он здесь на цемзаводе техником работал. Мы сначала в море встречались. Вот в такое время… приду я — и в воду. А он уже ждет меня далеко в море. Подплыву и вижу — светлячки у него с руки скатываются, когда он волосы свои приглаживает. И долго-долго мы плывем рядом. Он меня Черноморкой прозвал.
Девушка подсела еще ближе. Волосы ее пахли осенним морем, серые глаза смотрели доверчиво и ласково.
— Встречу я Лешу своего!
Мне хотелось сказать ей много самых теплых, душевных слов, но я только провел молча рукой по ее серебристым волосам и услышал тихое, как шелест волны в песке:
— Я и сейчас его люблю…
А ночь плыла и плыла в сонном говоре волн, звездной высоте, мягком прикосновении ветра-моряка…
Боевые будни отодвинули эту ночь куда-то в заповедный уголок памяти.
Только через неделю, когда наши войска овладели Новороссийском и мы спустились с горы, я, встретив у цементного пирса матроса Петра, не удержался, спросил:
— А где Мария?
Лицо Петра стало мрачным.
— Нет больше Марии, — глухо произнес он. И по-солдатски немногословно рассказал о ее гибели, о том, как в бою повела она за собой горстку саперов и погибла, прокладывая путь сквозь мины.
…А волны продолжали извечный бег — то небольшие, мутные, едва вспенивающиеся, то огромные, властные, с клокочущими гребнями. Немного не дойдя до берега, они приостанавливались, сжимались для прыжка и свирепо, с угрожающим гулом бросались на покорно распластанный берег; жадно обхватывали камни, словно на руках подтягивались вперед и, утомленные, уползали, оставляя меж камней зеленый венок морской травы.
И казалось чудовищным, что нет Марии, а волны продолжают свой бег.
Темное небо простегано редкими звездами. Пушки, обозы, бронебойщики, молчаливые тени пехотинцев движутся по широкой дороге. Тянутся повозки со стонущими ранеными.
Слева, справа, позади зловеще полыхает пламя — горят стога. Поток устремляется в темноту, чтобы за ночь проскочить Горловину Ловушки, готовой вот-вот захлопнуться.
На рассвете — бой, а сейчас — бег вперед, бег вперед мимо хмурых домов, селений, рощ. Едва слышно позвякивают котелки, сонно покачивается на двуколке фигура в шинели с поднятым воротником, глухо звучит команда вполголоса: «Шире шаг!».
Над головой вкрадчиво урчит вражеский самолет, посылает вниз наугад огненную струю, развешивает по небу ракеты. Они, нехотя приковыливая, падают, оставляя светящийся дымный след.
Ездовой Гаврилов от непривычки к пешим переходам сильно растер ногу. Коня его убило еще утром. Перематывая портянку, Гаврилов замешкался, отстал от своих, бестолково пробежал вперед, вернулся, всматриваясь в лица, и наконец пристроился к первой попавшейся колонне.
Он очутился рядом с невысоким человеком, который тащил плиту миномета. Гаврилов вгляделся в лицо соседа — блеснули молодые черные глаза.
