Эта дверь возникла перед ней неожиданно, как будто появилась только что. Конечно, помня о том, в каком доме она находится, Берта не могла исключить и такую возможность. К тому же дверь эта как-то не вписывалась в общий интерьер дома — по сравнению с остальными она выглядела куда проще и беднее. Никаких дорогих древесных пород, ни монументальности отделки — просто кое-как сбитые и кое-как покрашенные доски, тронутая ржавчиной металлическая ручка. Приглядевшись, Берта заметила несуразно торчавший посреди двери обломок гвоздя, нелепо выгнутый и скрученный. Рядом красовалось неровное отверстие — след от ещё одного гвоздя, который, видимо, вырвали вместе с изрядным куском дерева.
Сама не зная, зачем, Берта толкнула эту дверь. И на несколько минут буквально застыла на пороге.
Нет, ничего чудесного, страшного или необычного здесь не было. Обыкновенная комната, довольно маленькая и тёмная — сквозь немытое окно и полузадёрнутые плотные портьеры свет проникал плохо. Но впечатление она отчего-то производила жутковатое. Вид у помещения был уютный и обжитой — и тем не менее, здесь уже давно никто не жил. Берте, с ее волчьим чутьём, это сразу стало ясно. Спёртый воздух не был согрет человеческим дыханием. Конечно, так можно было бы сказать о любой комнате в доме Сириуса Блэка, но похоже, что именно в эту комнату не заглядывал даже домовой эльф.
«Интересно, почему?» - подумала Берта. Всё здесь выглядело слишком обыкновенным: кровать под пологом, письменный стол у окна, шкаф в углу, ковер на полу. Даже и не скажешь, что это комната в доме волшебника.
Только один предмет нарушал порядок вещей. Это было фортепиано, довольно несуразно стоявшее прямо посреди комнаты.
Берта помедлила и вошла. Отчего-то ей захотелось подойти к фортепиано. Инструмент был деревянный, старинный и почему-то показался девушке теплым на ощупь. Берта бездумно провела рукой по изящной резьбе, украшающей корпус. И в эту секунду будто отступила тяжёлая напряжённая атмосфера этой странной комнаты. …Кто жил здесь раньше?
Вопрос растаял так же, как и возник. Потому что…потому что Берте снова было шесть лет, и она снова сидела на высокой скамейке в церкви — вместе с точно такими же шести-и семилетними девочками — во время первой в своей жизни мессы. Где-то высоко над ними звучал орган, звук его гулко разносился по храму, и Берте казалось, что его эхо остаётся и повторяется где-то внутри неё. Наверное, так разговаривает с ними Бог, про которого столько рассказывают монахини. Людям не дано понять Его речей, дано только почувствовать…
…Берте снова чуть больше шести — и она опять сидит возле старенького интернатского пианино. На руках синяки — за ошибки сестра ударяет линейкой. Но, несмотря ни на что, Берта занятия не бросает.
Сейчас это воспоминание вызвало улыбку. Девушка села за инструмент и открыла крышку. Клавиши были чуть желтоватыми, цвета слоновой кости. На кончиках пальцев оставалась золотистая пыль.
Как же давно она не играла! Лет, наверное, пять… Но то, что почти стерлось из памяти, всё ещё помнили руки. Пальцы ещё немного спотыкались, наигрывая полечку, но вальс уже был плавен, ритмичен и стремителен. Она не доиграла такта и уже уверенно, радуясь забытому ощущению контролируемого полета, начала вступление к одному из церковных гимнов. Но сбилась на интонацию детской жалобы и продолжила эту мелодию — чистую, наивную и светлую, как детские слёзы, уже готовые смениться улыбкой. Берта даже повторила некоторые фрагменты несколько раз. Потом…потом ей пришла на память музыка, которую она узнала не в монастыре, а гораздо позже. Сразу вспомнились чуть потрёпанные листы нотной тетради, протянутой ей Лизой. Музыка была сложной, множество повторов, вариаций одной и той же темы, порой совершенно неузнаваемых, непохожих на первоначальный вариант. Но постоянное возвращение к началу напоминало о том, что все это — одна и та же мелодия, щемяще-грустная, простая и пронзительная.
« - Про что это?
Понимаешь, человек очень хочет вернуться туда, где осталось его сердце. Хочет, но не может. Но и не желать этого он тоже не в состоянии.»
Что ж. Ему хотя бы было, куда возвращаться…
Берта поняла, что уже давно не играет. Руки бессильно лежали на сочувственно-тёплых клавишах, глаза смотрели прямо перед собой, но ничего не видели.
…Кто-то тронул ее за плечо.
Больше всего на свете Сириус Блэк ненавидел бездействие. На протяжении всей жизни его бешеная энергия требовала приложения, а ум — впечатлений и пищи. Так было всегда. В школьные годы эта потребность выражалась в изобретательных шалостях. Время, сэкономленное на учёбе, которая всегда давалась ему легко, тратилось на изучение анимагии. После школы прекрасной возможностью проявить себя стало участие в подпольном Ордене Феникса — наследство дяди Альфарда позволяло нигде не служить. Да Сириус и не выдержал бы тихой размеренной жизни клерка в Министерстве или сотрудника Гринготтса.
