«Музыка на костях» – некоторые остряки даже называли ее «на черепах» – это была музыка западных, буржуазных, чуждых советскому народу исполнителей. Всяких там стиляг с коками на головах! Всяких там преслей элвисов! Эти так называемые рок-н-роллы и прочую капиталистическую чушь предприимчивые ребятки, знакомые с техникой звукозаписи, переписывали с помощью электрорекордера[5] с пластинок, контрабандой вывезенных из-за границы, на рентгеновские снимки. На снимках можно было разглядеть и очертания черепов, и ребер, и костей. Изготовители брали за эти «кости» и «ребра», а также «черепа» с простаков, отравленных буржуазной пропагандой, немалые деньги! Конечно, и производителей пластинок, и рентгенологов, которые незаконно продавали пленку, отлавливали и сажали, но, видимо, недостаточно строго! А самое мерзкое, что в доме Михаила Говорова, секретаря городского комитета партии, играет эта самая музыка на костях! А его дети и жена отвратительно кривляются под буржуазные завывания!
И Варвара тут же. Еще ладно, что Таси нет! Хотя она ведь лижется там, на крыльце, со своим женишком… Нет, вот тоже пришли посмотреть, что за шум-гам.
Шульгин держит Тасю за ручку… Противно, противно и смешно! Тоже мне, мужик полтинник разменял – и в Ромео записался!
– Вот музыка! – закричал Говоров, хватая с комода две пластинки знаменитой и весьма уважаемой фирмы «Мелодия». – Вот музыка! Шульженко, Бернес! А вот этого убожества чтоб я в нашем доме не слышал!
Он швырнул пленочный диск на пол и еще больше разъярился, что он лишь сухо шаркнул по полу, но не разлетелся на тысячу осколков.
– Ты безнадежно отстал от жизни, – рассердился Костя.
– Что?! – взревел Говоров.
– А то!
– Папочка, ну это же последний писк!
Ага, Люлька прилетела на защиту любимого братца, как же без нее.
– Вот пусть они у себя там в капитализме и пищат! – вынес приговор Говоров и помчался на второй этаж.
Тася растерянно проводила его глазами.
– Мда… – протянул Шульгин. – Суров Говоров!
Тася вздохнула.
– Мне кажется, он больше расстроился из-за нас с вами, чем из-за этой пластинки, – тихо сказала она и ушла на кухню.
Шульгин тяжело хромал за ней, мрачно думая, что палку он оставил рано… и, кажется, разговор о загсе затеял рано.
Но сколько можно ждать?
Или Миха всегда будет стоять на пути и ничего хорошего Шульгину не дождаться в жизни?!
Кажется, было у Таси время – целых семь лет! – приготовиться к этому дню. И душой скрепиться, и слова нужные подобрать. А она ничего не успела. И сейчас, среди ночи, гладила плащик, который собиралась завтра подарить дочери, а сама снова и снова бормотала:
– Лилия… Лилечка, ты уже взрослая. Много лет назад я пообещала твоему папе, что в день твоего шестнадцатилетия я расскажу тебе правду. Понимаешь, была война…
Нет, это были не те слова! Тася решительно покачала головой и начала сначала:
– Лиля… Лиля, детка, ты уже взрослая, ты должна понять… Так сложилась судьба! Мы встретились с твоим папой в страшное время…
Тася брызнула водой на плащ, вытерла рукой мокрый рот – и начала все сначала:
– Лиля! Лиля… Как же это сказать?.. Лиля, детка… Ты уже взрослая, ты должна меня понять! Так сложилась судьба. Война, много смертей вокруг. А я влюбилась…
Она зажмурилась, вдруг вспомнив, как увидела Михаила впервые. Он выскочил из «Виллиса» и сердито сказал: «Девчонки, где тут медсанбат? У меня водителя осколком поцарапало!»
Перед ним стояла Тася одна, а он сказал ей – девчонки… Почему? Он не знал. Но она влюбилась. Почему? Она не знала…
В это мгновение раздался стук.
– Кто там? – Тася приотворила дверь, и в комнату властно протиснулся Говоров.
– Я это! Тась, поговорить надо!
– Ну ладно, проходи.
– А с кем это ты тут шепчешься? – подозрительно огляделся Говоров, но тут же усмехнулся: – Сама с собой, что ли?
– Да нет, это я репетирую завтрашнее объяснение с Лилей.
– Да… Завтра день рождения! – Говоров явно волновался. – И хорошо! Пусть будет завтра. Да и правильно! Ошибиться никак нельзя!.. А это что?
Он кивнул на плащ, который старательно складывала Тася.
– А это… это я купила ей в подарок, – смущенно объяснила Тася. – Кажется, итальянский. Нравится?
– Итальянский? – хохотнул Говоров. – На толкучке небось брала? И не стыдно?
Она пожала плечами.
Стыдно?! Ничего себе! Да она счастлива, что удалось купить этот модненький плащик! Он не хуже тех платьев, которые покупает Лиле Маргарита!
Ничуть не хуже!
– Миша, ты поговорить о чем-то хотел, – напомнила Тася.
– Да, да, – пробормотал Говоров. Схватил ее за руку, подтащил к кровати: – Сядь, ну сядь, Тася! Завтра… Ну, ты же обещала… Неужели пойдешь за Шульгина?
– Миша… – пробормотала она растерянно. – Он хороший, и он любит меня!
– Ну да, – кивнул Говоров. – А как же я? Как же я, Тася?!
Любимые серые глаза взглянули на него с болью.
«Ей жаль меня! – понимал Говоров. – Будет жалеть – не бросит! Я же без нее не смогу!»
– Ну посуди сама! Котя, он… он уже отрезанный ломоть. А Лилька школу через месяц закончит. В Москву поступит. Там, глядишь, замуж выйдет. Один остаюсь! Я же… я без тебя не смогу! Совсем очерствею!
