И тут мне стало по настоящему страшно. Внезапно вспомнив, кому принадлежит козлиный тенорок, я облился холодным потом и, глубоко выдохнув, покорно вышел на открытое место, потому как уже ни капли не сомневался в серьезности его намерений.
– Чего желаете, господин хороший? – продолжал откровенно издеваться остающийся в тени бандит. – Только учти, нынче здесь не подают.
– Я известный в столице журналист Иннокентий Бурмистров, – поднятые вверх руки с открытыми ладонями должны были подчеркнуть мои мирные намерения. – Предлагаю обмен. Вы выпускаете всех из церкви, и берете в заложники меня. Скоро здесь будут войска и ради кучки крестьянских выродков никто с вами церемониться не будет. А за меня сможете получить приличный выкуп, – и сгоряча, не успев поймать себя за язык, ляпнул, – думай, колченогий, пока еще есть время. – Я так отчаянно блефовал, что от невероятного нервного напряжения допустил роковую ошибку.
– Как-то, мил человек, не припомню я тебя в знакомцах, – в голосе главаря прорезалась неприкрытая угроза. – Откуда ж ты тогда знаешь, что я калека, а? Сдается, никакой ты не писака, а мусор ряженый. А псу шелудивому, собачья смерть!
Ослепительная в темноте окна вспышка, полыхнула даже раньше, чем он закончил монолог. Громовой раскат выстрела ударил по ушам, одновременно с пулей в грудь. Защита великолепно справилась со своей задачей, с одним только нюансом, который я не учел по неопытности, за что тут же жестоко поплатился.
Компенсируя инерцию пули, комбинезон на доли секунды затвердел, сковывая тело каменным панцирем. Именно этого мгновения мне и не хватило для того, чтобы сгруппироваться. Как подкошенный рухнув на спину, я со всего маха шарахнулся затылком о мерзлую землю и мгновенно отключился.
Как мне показалось, сознание вернулось не позже, чем через пару минут. Но, почему-то, когда, наконец, получилось расклеить сваренные запекшимися слезами ресницы, надо мной плавало бледное лицо Селиверстова, беззвучно шевелящего губами. Слух включился позже, и до меня дошла только финальная часть гневной тирады:
…руку на отсечение, последний раз!
Проморгавшись, я, собравшись силами, прохрипел:
– Руки-то побереги, пригодятся еще.
Лицо околоточного уплыло вверх и оттуда донеслось недовольное ворчание, с отчетливой ноткой неподдельного облегчения:
– Очухался-таки, черт непутевый. Ну, скажи мне на милость, когда ты башку свою перестанешь в пекло совать, а? Ведь ты ж не кошка с девятью жизнями. Сколько можно с огнем играть?
– Не брюзжи, – приподнялся я на локтях, почему-то на широкой лавке, покрытой пахучим овчинным тулупом. – Сам знаешь, горбатого могила исправит… Кстати, а где это мы?
Полицейский привстал с расшатанного, скрипучего табурета и подбросил полено в неказистую, на удивление жаркую печурку. Затем, навалившись грудью на колченогий столик, забурчал:
– Опять тебе подфартило. Когда вытаскивали со двора, урки почему-то палить не решились. Потом, вот, к сторожу занесли. У хозяина-то внучка в церкви, его оттуда сейчас за уши не оттащишь. А ты без памяти почитай два часа провалялся. Думал, на этот раз все, доскакался, пора панихиду заказывать. Мало мне головной боли, – он, горестно вздохнув, закрыл лицо ладонями и глухо продолжил, – так ты еще со своими приключениями.
– Погоди, – я, кряхтя сел, свесив ноги с лавки и больно упираясь хребтом в твердые бревна стен, – сейчас тебе еще добавлю. Нипочем не догадаешься, кто у бандюков за главного.
Селиверстов, так и не опуская ладоней, обреченно смотрел сквозь пальцы, и я, с кривой ухмылкой, добил его:
– Одноногий душегуб по кличке Староста. Тот самый, что от тебя на тракте сбежал. Помнишь?
Околоточный в сердцах грохнул кулаками по столу и неожиданно всхлипнул:
– Ну, все, каюк… Это изувер точно никого живым не выпустит.
Я, едва касаясь пальцами, ощупал огромную липкую шишку на затылке. Затем помассировал пульсирующие горячей болью виски. Закрыл глаза и вдруг понял, что нужно делать.
Почему мне сразу, вместо бессмысленной попытки договориться с бандитами, не пришла мысль использовать свои новые возможности, я так до конца и не уразумел. Но, как бы там ни было, еще оставалась возможность исправить собственную глупость.
С заметным усилием поднявшись на подрагивающие ноги, я выглянул в подслеповатое окошко и с удивлением обнаружил, что недолгий зимний день уже сменили сиреневые сумерки. Шагнув к Селиверстову, оперся на его плечо и проникновенно, словно нас могли подслушать, зашептал в самое ухо:
– Петя, прикажи костры вдоль изгороди зажигать. А то в потемках, как пить дать уйдут супостаты. Порешат заложников, и дадут деру. А как он шустро умеет скакать на одной ноге, сам имел возможность убедиться. Такого и на двух не очень-то догонишь. Раз уж так вышло, не хотелось бы выродка упускать. Другого случая поквитаться может и не представиться.
– А ты? – снизу вверх затравленно глянул на меня околоточный.
– Мне часика полтора покоя надо, – я отклеился от полицейского и вернулся на лавку. – Ты ступай, ступай. И вели меня не беспокоить. Ладно?
