Эйден специально нагнетал, жалуясь на жизнь самому себе. Знал, что если постараться достаточно — станет просто смешно от несоразмерного обстоятельствам нытья. Вот только сравнив себя с умирающей клячей — невольно вспомнил о отвратительно-сладкой конине, что приходилось есть, удерживая валы на Колючих холмах. То были даже не их кони. Элитные боевые жеребцы небесных, застрявшие в частоколе или переломавшие ноги в сухих рвах. Спешенных рыцарей резали, как и раненых животных. Первых после обирали, раздевая до исподнего, вторых — рубили на мясо, ночами выбираясь за линию укреплений.Кто-то сказал тогда, что хоть враг и отрезал их от Данаса — помереть с голоду всё одно не даст. И верно… С каждой яростной атакой запасы конины росли, а количество голодных ртов уменьшалось. Эйден хмурился, вспоминая раскалённый августовский зной, наполненный вездесущей вонью разложения. Раздувшиеся тела людей и коней, беспорядочными кучами разбросанные по холмам. Гудение жирных мух. Огромные стаи крикливых ворон, объевшихся так, что передвигались короткими прыжками, не имея возможности взлететь.
Где-то в стороне раздалось сердитое карканье. Эйден вздрогнул, будто снова увидев жадных птиц, дерущихся за мягкую падаль. Потом сплюнул, криво ухмыльнулся, бросив странный взгляд в сторону беспокойной птицы, и бодрее зашагал дальше. Всё складывалось не так уж плохо.
Пышный куст калины, словно живой, шевелился и вздрагивал. Компания шустрых воробьёв, оккупировавших её ветки, тяжёлые от ярко красных ягод, находилась в постоянном движении. Маленькие наглые крикуны практически не обращали внимания на Эйдена, объедающего куст с другой стороны. Отправляя в рот очередную горсть горьковатых ягод, он вспомнил, что где-то слышал о пользе калиновых косточек для пищеварения.
— Ну, уж в моем случае это наверняка полезно. Не будь ягод — не было бы и пищеварения… — довольно протянул он с набитым ртом.
Наевшись вдоволь, Эйден устроился между обгоревших корней старого дуба. Следы давнего низового пожара виднелись почти на всех ближайших деревьях. Лениво закидывая в рот по одной ягодке из наполненного калиной шлема, он размышлял о прошлом. Чтобы не портить пресловутого пищеварения лишними нервами — не о своём. Когда и как начался тот пожар? Была ли тому причиной сухая гроза? Кто и почему ту грозу послал? Хорошенько набив живот — парень случайно позабыл, что давно не верит в богов. Не успев подумать, что обычно такое забывается только в беде — провалился в глубокий, крепкий сон по-настоящему уставшего человека.
Мелкие, до боли знакомые детали внутренней обстановки трактира будто чуть подсвечивались в уютном полумраке. Затёртые деревянные столы, массивные скамьи из толстых досок, отполированные за годы использования. Потрескивающий очаг в северной стене, сложенный из грубого нетёсаного камня. И огромная лосиная голова прямо над ним, упирающаяся ветвистыми рогами в низкий, прокопченный потолок. Перед ним на стол ставят тяжёлую глиняную кружку и миску печеной репы. Между жёлтыми, румяными ломтями виднеются хорошие куски жирного мяса, хотя его Эйден не заказывал. Высокая женщина кивает и улыбается, поглаживая расплетающуюся чёрную косу. Уже пожелтевший, едва заметный синяк на её лице невольно притягивает взгляд. Такая глубокая, сильная красота… Влекущее, непристойное очарование полураспущенных волос… И мерзкий, противный его натуре след недавнего святотатства. Смотреть не хочется, но всё окружающее вдруг расплывается, оставляя узкое пятно чёткого видения. Эйден смотрит, будто из глубокого капюшона, старательно напоминая себе, что одно — лишь предсказуемое следствие другого. С непокрытой головой ходят только шлюхи, продажные девки, заслуживающие презрения или грубого отношения. Он убеждает себя чужими, неуклюжими словами. Снова и снова пытается распробовать ту веру в незыблемую, бескомпромиссную простоту, что царит в его родных краях. Тем временем, женщину подзывают к другому столу. Двое доходяг уже изрядно пьяны. Громко ругаются, хохочут и гремят посудой.
Скрипучие половицы рассказывают о происходящем наверху ярче, чем Эйден может вынести. Словно низкий потолок вдруг стал прозрачным. Она уже там. С ними. Остается только дождаться шума, громкой возни или звука удара. Ждать плохого — плохо. Грешно надеяться на подобное. Но он продолжает ловить неясные шорохи, брезгливо уставившись на остывшее мясо. Треск в камине бьёт по ушам сухим хрустом голодного пламени. Огонь перемолет всё, до чего сможет дотянуться. Его жар перестаёт уютно согревать, украдкой охватывая со всех сторон, медленно окружая. Мысль о том, что этот страх не отсюда, что для него ещё не время — вытесняет новое видение.
