Решив хорошенько обжарить уже варёное мясо — он продвинул дальше в костёр плоский валун, из-за прожилок кварца походивший на здоровенный кусок свинины. Мокрые, криво срезанные острым кремнем ломти оленины зашипели, исходя мелкими лоскутками желтоватого пара. Звук потрескивающего жира ласкал уши. А вот с запахом всё было не так хорошо. Неизвестно, сколько на том дереве провисел олень, но подгнить он успел основательно. Многоэтапная обработка должна была превратить падаль в нечто суховатое, но белее менее пригодное в пищу. Эйден на то очень рассчитывал. Потягивая горячий, терпкий отвар прямо из закопчённого шлема, он размышлял… О том, что переборщил с можжевеловыми веточками. О непростой судьбе, своей и невезучего оленя. О людях, что когда-то жгли свои костры в этой самой пещере, на этом самом месте. Подрагивающее марево, висевшее над огнём, полупрозрачным занавесом прикрывало узкий вход. С гладкой, отшлифованной давно иссякшим потоком стены, внимательно смотрели выцветшие глаза.
Впервые увидев их — Эйден отшатнулся в брезгливом испуге. Затуманенное лихорадкой сознание дополняло гротескные детали, придавая рисованному прищуру зловещего реализма. Сейчас глаза тоже выглядели очень живыми, но скорее не пугали, а завораживали. Колышущийся над костром воздух придавал плоскому рисунку глубину. Растушёванная временем спираль закручивалась к чёрному зрачку, продвигаясь на дюйм каждый раз, когда хватало сил чуть отвести взгляд. Постепенно создавалось впечатление, что смотришь в очень глубокий колодец. Медленно соскальзывая в бездонную черноту. Эйден уже видел подобное. В старых курганах, неподалеку от Мирта. Десятки, если не сотни, языческих культов оставили свой след в истории Бирны. Но в некоторых графствах следы эти были совсем свежими, ясно говорившими о постоянном присутствии сил, почти позабытых другими. Леса Мидуэя были слишком древними, чтобы не помнить. И почти такими же дремучими, как чащобы Эссефа, самого малонаселенного и обособленного графства страны. Нехоженого края бродяг и охотников. Искомой, труднодоступной цели, маячившей далеко впереди.
Мясо почти смердело, но изголодавшийся парень уже имел опыт в приготовлении и поедании подобного. Варя, обжаривая, высушивая над костром, туша вместе с найденными неподалеку дикими грушами, он получал самое настоящее удовольствие.
В тишине и уюте непривычного одиночества было очень спокойно. В трёхстах шагах к северу обнаружился хороший, чистый источник. Вода ровно скатывалась меж позеленевших валунов, разбиваясь о гладкую известняковую глыбу крошечным водопадом, и почти тут же исчезала в узкой расщелине, будто спеша влиться в неведомые русла подземных рек. Впервые за долгое время удалось как следует вымыться. А хорошенько прокоптив над огнём всю одежду — ещё и избавиться от назойливых вшей.
Сидя на жестковатой лежанке из подсушенных еловых лап, Эйден отогревал замерзшие мокрые руки. Рядом с костром уже начинала парить внушительная охапка сырого валежника. В пяти шагах впереди, за пределами сухой пещеры, снова лил дождь. И чем сильнее шумела вода снаружи — тем уютнее становилось внутри. Моменты и образы, то и дело всплывающие в памяти, уже обрастали деталями неуловимо меняющегося восприятия. События последних месяцев вовсе не казались лучше, чем были на самом деле, но выглядели далёкими, полуреальными и будто чужими. Три дня покоя и отдыха пошли на пользу злосчастной ране на бедре, но разумнее было дать ей ещё время и возможность затянуться как следует. Медленно стряхивая с высыхающих ладоней остатки липкой еловой коры, он вытянул руки вперёд, оглядывая худые, тонкие предплечья.
— Да не говори. Молокососы только и ждут с раскрытым ртом, когда им в уши нагадят. Собсна, как и мы… как и все в своё время-то…
Эйден рассеянно прислушивался к сухому, резкому голосу, доносящемуся с улицы. Не потому, что ожидал услышать нечто новое или интересное. Просто пока дядя болтал с приятелем на крыльце — можно было передохнуть. Мешки с зерном он уже перетаскал, а браться за мешки с мукой до обеда жутко не хотелось. Они были заметно тяжелее, да и выпачкаться ещё больше — значило снова тратить время на всякие умывания.
— Ну, все да не все, — медленно и скрипуче возражал Шанек, старый аптекарь из Кролдэма, ближайшего городка. — Я-то головой работать выучился задолго до того, как с неё волосы опали. Да и ты, насколько помнится, если глупости и творил — так ведь не отходя далеко от дома.
— То что ты, старый леммасин, глупостями зовёшь — в Бирне по-другому именовать принято, — сухое ворчание звучало куда добродушнее, чем обычно. — Я ведь с этой самой мельницы по суррайским собакам стрелы пускал, да на этой лестнице стоя отбивался. Благо тогда силы в руках хватало…
— Да и дури в башке тожеть, — насмешливое скрипение то и дело прерывало мельника, провоцируя новый взрыв бурного, но не злого ворчания.
